Перемены - это к лучшему

Англо-русский словарь — Сплин

Как бы это странно ни звучало, но Фрэнк был удивительно спокоен. Сейчас, болтаясь по школе без ведома одноклассников и типа друзей, просто и со вкусом прогуливая урок за уроком, он ощущал себя спокойнее сытого удава. Все волнение и боль были заглушены очередной жвачкой и баночкой пепси, что в сочетании творило с его желудком невообразимые вещи. Голова больше не болела (спасибо таблеткам), а мозоли на пальцах стали проходить, ведь он не брал в руки гитару уже больше недели. Все надоело, все, даже музыка. И как обычно бывает к концу учебного года, у него пропало желание учиться. А если быть ещё честнее, то желаний вообще не было. Его, кажется, утомляет даже еда, от чего он лениво бросает в урну наполовину выпитую баночку газировки. Уже ничего и никто не сможет наполнить его энерджайзер. Айеро, отправив вслед за банкой жвачку, устраивается на подоконнике в холодном широком коридоре. Он усаживается боком, выпрямив до упора одну ногу, а другую, у окна, согнув в колене. На улице чувствуется приближение мая, а в его карих глазах все та же апрельская печаль и задумчивость. Он каждый день видит себя в зеркало. Засматривается перед выходом на свою длинную неровную челку, на торчащие сзади короткие пучки, на тени под глазами, редкие прыщики… Он же каждый день видит себя, а все равно не может разглядеть. Он бы хотел уметь перемещаться из тела в тело, чтобы смотреть на мир глазами других, а не банальное умение летать или ходить сквозь стены. Ему хочется научиться понимать людей, а в первую очередь взглянуть на самого себя и выяснить уже, какой же он в глазах родителей, товарищей по группе и в тех самых глазах цвета окисленной бронзы. Он не видел этих глаз уже долго. В понедельник на той неделе его отыскал младший Уэй. Он долго бормотал что-то о странном поведение Джерарда, объяснялся, извинялся и целых три минуты рылся в своем рюкзаке, ища что-то, что «лично в руки просил передать Джи». Мартин, который был как раз с Фрэнком, завел с Майки разговор, заметив заинтересованный взгляд из-под прямоугольных очков парня; Айеро тем временем с волнением косился на конверт в своей руке.

«Дорогой Фрэнк, Извини меня ещё раз за то происшествие… …Со мной все хорошо, но в школу я не вернусь… …и ещё раз спасибо большое за помощь… …Не пиши мне, ладно? Всем Тебе без меня будет лучше… …Джерард Уэй.»

Зачеркнутое «всем» перечеркнуло и самого Фрэнка. Неужто люди, которые так пишут, не понимают, что делают больно другим? Черт, ладно, он знает, что Джерарду самому больно и тяжело, но нельзя же так жестить с близкими. О, да, Фрэнк считает себя близким ему. Он знает, что иногда чересчур наглый и самоуверенный, но именно таковым он и ощущает себя, когда по-дружески касается парня, зовёт его, видит. Он действительно влюблен, так глупо и бесповоротно, иначе стал бы таким же бесчувственным как и раньше, продолжая не замечать мальчика-Пикассо. В тот понедельник что-то замерло в нем и до сих пор не запустилось. Майк сказал, что знает о решении Джерарда и пытается выкурить его из дома всеми способами (даже реально пытался устроить пожар, лишь бы тот выскочил на улицу), но все без толку. Письмо осталось у адресата напоминанием о том, что все идёт по наклонной. Если Джерард вел неведомый отсчёт где-то с середины марта, то Фрэнк его только начал. Его отсчёт начался с конца, хотя на деле это всего лишь крутой поворот. Жизнь плавно и мягко несёт его дальше по течению, не позволяя очнуться от лёгкого забытья даже успехами группы и личными прорывами. Звенит звонок и двери кабинетов с грохотом распахиваются. Коридоры наполняются жизнью и шумом. Тысячи ног стучат по полу маленькими каблучками и тяжёлой подошвой затертых кед. Парень сползает с подоконника, отправляясь прямиком в кабинет английского, ведь ни аппетита, ни желания видеть кого-то у него нет. — Фрэнк, сегодня будет репетиция? — в коридоре его ловит Мартин, опять с гитарой и обеспокоенным видом. Айеро в ответ лишь качает головой, продолжая идти дальше, слыша, как Дуглас кричит в спину: — Слушай, Фро, кончай уже! Подними свой зад и сделай что-нибудь с собой! Слова друга остаются греметь в голове до того, как он переступает порог кабинета. Погодите, а ведь он прав… Пора уже прекращать эти игры и поговорить наконец. Да, может он и не мастер слова, зато вполне в его силах вытащить Уэя на улицу, уж ему в упрямстве не занимать! Отложив все учебники и тетради с сочинениями, он достает телефон и долго глядит на контакты в сообщениях. Писать Джерарду нельзя, тем более он все равно не прочтет. Тогда Майки — нужно же хоть кого-то предупредить. Но в конечном счёте он решает сделать из этого сюрприз, объявившись в доме Уэев чуть ли не с букетом и широченной улыбкой. Вот дурак, ей-богу. В его растрёпанной немытой голове уже зреет план, пока в кабинет входит миссис Тодд и начинает вести урок. Кто бы что ни говорил, а его Мартин все же отлично понимает людей, раз одной фразой смог расшевелить уставшего от всего Фрэнка. После уроков он никогда прежде так не бегал. Домой Фрэнк залетает чуть ли не на крыльях, сбрасывая все лишние вещи в угол у стола и принимается искать письма художника и его наброски. По комнате словно летает ветер, норовивший разворотить тут все. Парень что-то чиркает в своем блокноте и вылетает обратно на улицу с рюкзаком за спиной. А там его встречает теплое солнце. Оно греет его улыбающееся лицо и будто подталкивает к знакомому дому, будто даёт обещание, что все будет хорошо. На крылечке он стоит недолго (какую-то минуту и восемнадцать секунд, подумаешь…) — Фрэнки, ну ничего себе! — радостно восклицает женщина, открывая дверь. Парень перестает считать и улыбается в ответ, стараясь не выдать тревожность. Его жестом приглашают войти. — Здравствуйте, миссис Уэй, — запоздало здоровается он. — Ещё раз здравствуй, Фрэнк, — отвечает она, поправляя домашнее платье. Она так мило выглядит: яркое хлопковое платье, черные волосы собраны в пучок на затылке и заколоты какой-то стариной шпилькой; на ней нет фартука, от чего она кажется немного стройнее обычного, но все равно пухлое румяное лицо с доброй, чистой улыбкой выглядит очень симпатично, что Фрэнк и замечает комплиментом в адрес хозяйки. — Ой, что ты, — скромно отмахивается она, — спасибо большое. Она приглашает его на кухню, куда все ещё немного волнующийся Фрэнк с удовольствием направляется. Из кухни на весь дом тянет печеными овощами и каким-то хлебом, пахнет оливковым маслом и фруктовыми соками. — Хочешь чего-нибудь? Мы собирались обедать, я только что приготовила сицилийский салат с баклажанами и мятой, попробуй, тебе точно понравится, — заботливо предлагает она. Хелена как настоящая бабушка заботится обо всех. — Нет-нет, спасибо большое, я думал поесть пиццы в ресторанчике– — Пиццы? Эх вы, подростки, домашняя еда все равно куда полезнее и лучше, — сразу же оживляется она, уже ставя перед парнем миску салата. Фрэнк и не подозревал, что какой-то баклажан с мятой могут пахнуть столь очаровательно. — Знаю, миссис Уэй, но я надеялся вытащить Джерарда из дома, — признается он, утыкаясь взглядом в аккуратно порезанную моцареллу на тарелке. В мгновение кухня замирает. Слышен лишь сигнал таймера духовки и то, как со щелчком включается в ней свет. Хелена удивлённо смотрит на черноволосого, что смущённо глядит в ответ, поджимая губы. Она, словно опомнившись, бросается к духовке, вытаскивая на свет какие-то овощные рулетики. — Это так мило с твой стороны, Фрэнк, — честно говорит она все ещё с улыбкой, стоя к нему в пол оборота, — я удивлена. — Я просто– — Такого никто и никогда не делал, — говорит она, цокнув языком как-то восхищённо. Все приготовленные блюда и посуда стоят горками на рабочей поверхности у раковины и плиты, всё остаётся на своих местах, только женщина садится за стол напротив Айеро, с доброй широкой улыбкой глядя на мальчика. — Ему нравится пицца? Мы с ним давно не общались нормально… — Ещё бы, — хихикает Хелена, — раньше всю целиком скушать мог. А теперь даже не обедает и не ужинает… Только завтракает, и то хлопьями… По ней видно, как она расстроена. Видно, что она глубоко переживает. Фрэнк давно не помнит такого взгляда вживую: чтобы яркие раньше глаза светились ещё и нездоровым блеском, бегали из угла в угол, в отчаянии замирали на долгое время. Такой взгляд чинит боль, словно его обладатель делится ей с другими. Но миссис Уэй старается оберегать всех, пряча ее глубоко в себе; встрепенувшись, она тут же поднимается со стула с улыбкой, на которую способен человек лишь с большим и теплым сердцем. Она подмигивает и останавливается в проёме кухни, прикладывая руку ко рту, чтобы усилить свой голос: — Mio caro Gerard, scendi in cucina, per favore! Mi serve il tuo aiuto! Хелена хитро улыбается, глядя на удивленного парня, который явно не может перевести ее слов. — Я попросила его спуститься и помочь, — шепотом объясняет она, снова приставляя ладонь ко рту, — Джерард! — Oh, arrivo, nonna!* — долетает со второго этажа, затем сразу слышатся шаги. Хелена желает удачи Фрэнку, исчезая в коридоре. Парень напрягается всем телом, вытягиваясь на стуле. То ли от неудобства, то ли от волнения он встаёт, чуть вытягивая шею в сторону проема между комнатами. — Mikey non e' ancora arrivato? ** Ну как всегда, блин… — ели слышно спрашивает он, а позже громче добавляет, — Cosa posso fare per te, nonna? *** Джерард замирает, наполовину уже войдя на кухоньку. В его доме рядом с его кухонным столом, опираясь на его стул и приветственно улыбаясь стоит Фрэнк-черт-его-дери-Айеро. У этого же стула на полу стоит рюкзак, а на парне совсем не школьная рубашка. Джерард замер так, будто его заморозили на месте. И Фрэнк тоже замирает, но с улыбкой. Как красиво Джерард говорит по-итальянски, господи боже! Ему в ту же секунду, как он услышал простые слова, произнесенные так мягко на чужом языке, захотелось выучить итальянский, чтобы понимать их; хотя, скорее всего, цель была более эгоистична — ему хотелось понимать и говорить только с Уэем, слыша его лёгкий акцент. — Привет, — отмирает он, чуть приподнимая руку в приветствии. Художник тупо смотрит на него распахнутыми глазами, дыша отрывисто. — Фрэнк, — его бледные губы на бледном лице шепчут имя, ставшее единственным добрым воспоминанием; это имя до сих пор держит его на плаву. Он сутулится, опускает голову. — Зачем ты?.. Я же писал– — Я хотел увидеть тебя, — спокойно пожимает он плечами, — и, может быть, пригласить куда-нибудь… Джерард с неподдельным испугом пялится на него, а потом на себя: грязная, потная футболка, растянутые штаны и жирные волосы. Фрэнк, что, издевается?! Он же прекрасно знает, что ему не до прогулок и прочей ерунды. Ему нужно изводить себя дурацкими домыслами и жадно вдыхать аромат обеда, все равно отказываясь от еды — вы что, это же важнее! — Нет, я писал тебе, — отнекивается он. — Ты писал про школу, — наседает черноволосый, — пожалуйста, я не заставляю тебя вернуться. Я просто хотел увидеться с тобой и сходить куда-нибудь пообедать. Недовольное лицо Джерарда перекосило ещё сильнее. — Если это устроили бабушка с моим братом– — Никто это не устраивал, я сам захотел навестить тебя, — Фрэнку кажется, что сейчас он выглядит круто, типа как известный актер в семейном сериале, что смотрит вся Америка. Вот бы все это и правда было дурацким фильмом. — Я просто скучал по тебе. Джерард не верит, а сердце-то все чувствует. Он как в тумане кивает и просит подождать его, чтобы хотя бы надеть джинсы. Нельзя так привязывать к себе людей, давить на них, засыпать комплиментами, а потом игнорировать. Нельзя так жестоко, кто вообще придумал так делать?

«Неужели ты поступил лучше?» — проносится в голове парня, и он хмурится.

Он просто сделает ему одолжение. Просто спустится вниз, закроет за ними дверь и пойдет за Айеро, и все из вежливости. Да, он сделает это для того, чтобы отвязаться от него, а свое оружие побережет на более щекотливый случай. И он никогда не признает, что слова абсолютно точно обезоружили его, оставив на их месте жгучую, неподъемную для него надежду. — Почему ты не говоришь на итальянском? — Perché non voglio, — устало бросает Джерард, отодвигая от себя картонную коробку. Он ловит на себе недовольный взгляд. Фрэнк бы высказал ему все на счёт еды, но пока что он воздержится. Тем более художник расценивает взгляд как «ты что, дурачок, я же не понимаю твой чертов итальянский» и со смешком переводит: — Потому что не хочу. Его собеседник удивлённо выгибает выразительную черную бровь, даже отнимаясь от своего куска пиццы. — Поверить не могу, — мотает он головой, — ты хоть знаешь как это круто? Ты же спокойно можешь посылать всех нахер и материть их при всех на своем итальянском, а они только и будут, что глупо моргать как рыбки! Фрэнк заливается смехом, на что Джерард даже улыбается. В маленьком помещении пиццерии Conten's Pizza оказалось очень даже неплохо. Везде чисто, смеются дети и большие компании, непонятно как сумевшие усесться здесь, часто приходят семьями, а от прилавка ежеминутно отходят курьеры с картонными квадратными коробочками в руках. Украшения в зале постоянно напоминали гостям о родине ими любимого блюда: всюду висели итальянские флажочки, пейзажи жаркой, очаровательной страны, сушенный острый перец и баночки оливок на полках. Здесь было уютно, как и в доме Уэев. А запахи с кухни — м-м-м, божественный аромат! Парни только недавно уселись за стол и заказали пиццу, причем это явно было только началом в их меню. Джерард держал себя в руках изо всех сил, чтобы не броситься на румяную выпечку из дрожжевого теста. Вот он и сидел, грустно смотря на обедающего старшего парня, кому челка спадала на глаза. — Ну хватит уже строить из себя самого сытого, — обиженно буркнул Фрэнк, насильно пихая в руку художника кусочек. — Ешь давай, а то холодная будет не вкусная. — Фрэнк, я не хочу, честно. — Ври кому хочешь, но только не мне, — от его давления и прищуренных глаз можно было сломаться. Что и случается с Джерардом, который стеснительно откусывает самый краешек теста. Такого наслаждения от магазинной пиццы он ещё никогда не испытывал. Но он боится показаться слабым, пряча довольную улыбку от любопытных карих глаз. Они молча едят, искоса посматривая друг на друга. Этого бы хватило, будь ситуация немножко другой. Сейчас же важно заговорить, лишь бы (Фрэнк молится) ничего не испортить. — Джи, — он начинает непринужденно, совсем мягко, как будто здоровается, — почему ты не приходишь в школу? — Потому что не хочу, — видимо, он был готов к этому вопросу. — Я без упрека, а ты так грубо, — наигранно дует губу Айеро, закидывая ногу на ногу и отворачиваясь к окну рядом с их столиком. А Джерард не может выносить расстройств и плохого настроения дорогих ему людей, от чего опускает напряжённые плечи, сдаваясь: — Прости… Я не хотел… — Я знаю, — отвечает он, кивнув. — Я просто хочу услышать что-то кроме этого. — Я правда не хочу, — тушуется Уэй, привычно опуская голову. — Понимаю, — после паузы опять кивок, — столько дерьма на тебя свалилось, кто ж такого захочет. Джерард жалеет себя. Всегда так происходит, когда слышишь чье-то согласие и одобрение твоего выбора. Человеку только дай волю, и он зажалеет себя до никакого состояния, став похожим на размякший, отклеивающийся кусок обоев. Жалко, но разве не этого ты добиваешься? Устав от самоисцеления, ты ищешь утешение в других. — Но если ты прогибаешься под ними, то сам окунаешься в это дерьмо, — категорично заканчивает Айеро, подцепляя зубочисткой оливку. — Что? — Извини, что прямо говорю тебе, но ты не должен был подчиняться им и их поганому мнению. Они не понимают и половины проблем этого мира, что уж им до тебя? Все они смеются над тобой ради удовольствия, им нравится смотреть на сломанных людей. Джерард с распахнутыми глазами смотрит на человека, что как бы заново открылся для него. Фрэнк Айеро не только бывший бейсболист, крутой музыкант и панковатый парень. Он дерзкий, смелый, даже отчаянный. И не даёт вставить ему слово, продолжая вбивать в голову Джи только одно: — Меняться надо для себя. Наплюй (хоть это и не просто) на их мнение, что и яйца выеденного не стоят. Ты бросил публичное творчество, ты бросил комиксы, да ты даже спорт бросил, стоило им узнать о твоём обмороке! Ты превратился в того самого Пикассо, чей образ тебе придумали и навязали. Пойми, мучая себя голодом, ты подкармливаешь их. Фрэнк не смеет поднять головы после столь откровенной речи. Он должен был это сказать, иначе нельзя. Он тянется за другим кусочком пиццы, уже немного остывшим, чтобы отвлечься и не смотреть на сбитого с толку парня. — А ты пойми, что быть пресловутым «не таким как все» реально отстойно, — кидает Джерард, дожидаясь взгляда Фрэнка прямо себе в глаза. — Я знаю– — О, н-нет, не уверен, что ты знаешь, — сердится он. — Все, что ты знаешь, так это спорт и музыка, и то, как игнорировать людей. Вы, обитатели высших кругов нашего школьного общества, просто презираете таких, как я. Именно вы делаете нас такими: зажатыми, пугливыми и слабыми. Все знают мою историю, каждый второй спокойно мне в лицо говорит, что я из-звращенец, смеясь надо мной. Но ведь я всего лишь рисовал работу на конкурс, я, м-мать вашу, просто не угодил одной из «ваших» и она подставила меня. Вся школа увидела свои голые тела на моих холстах, хотя это был творческий проект! По любви к себе и окружающим, на секундочку! Но в-вы запомнили все так, как было выгодно вам, а правда никого не волновала. Не жизнь такая, а люди такие, с которыми сталкивается к-каждый. Джерард ненадолго замолкает, отвернувшись к окну. Он сжимает кулаки под столом и просит себя успокоится. Фрэнку больно слышать «вы», под которое он сам попадает, и, давно отложив кусок пиццы, он внимательно смотрит на него со всей печалью, на какую только способны его глаза. — Я не старался для них. После того, как испортил доску почета, я вообще больше не обращал на них внимания, потому что понял, что могу жить по-другому. Я менялся потому, что чувствовал себя плохо. — В животе оживает недавняя боль, начинает скрестись о стенки желудка и ребра. — Кому я такой нужен? Нет, я не жалуюсь и не ною, я просто устал. Я устал быть т-таким… — Каким? — срывается с припухших от покусываний губ. — Таким… одиноким… Джерард прячет лицо в ладонях. Он обещал быть сильным, но он сломан, как самая лучшая его кисть, как угольный карандаш и застёжка на его сумке. Он сломан и щеки опять становятся мокрыми от пота ладоней и слез. И в своем убежище из рук он и не замечает напряжения музыканта. — Я знаю что значит быть «не таким», — решается Фрэнк. Теперь его очередь смотреть в окно. — Почему, ты думаешь, я ушел из команды? Джерард молчит, сквозь пальцы поглядывая на рассказчика. — Я занимался музыкой ещё когда играл, а ушел я из-за нее только как по второй причине. На самом деле мне тогда… Мне был не безразличен один человек. Не буду ходить вокруг да около, я признался ему, а он претендовал на мое место капитана, поэтому стал шантажировать меня, грозясь всем рассказать о моих чувствах, если я не брошу спорт. И я бросил. Уэй больше не всхлипывал, лишь подтирал нос. А Фрэнк теперь сжимал кулаки на столе и медленно рушился — эти слова пару лет стояли поперек горла. — Я окунулся с головой в то дерьмо, что он припас для меня, — со смешком добавляет он, поворачиваясь к младшему. — Тогда я тоже был сломан, но репутация сыграла свое и я все равно остался среди них, хотя эта скотина так всем и разболтала. Я остался, но стал тем, о ком обычно говорят «в семье не без урода». Но только с тобой я понял, что они мне совсем не семья, а я не урод и должен быть собой. И ты, пожалуйста, пойми это. Джерард растерялся. Его брови поднялись к чуть волнистым локонам наверху, а руки больше не прятали мокрых, красных глаз. Он не знал, почему подумал, что Фрэнк бросил все из-за музыки… Наверное он так решил, потому что был уверен, что у него точно не может быть проблем, причем таких. Он все это время был таким эгоистом, виня не себя, но других. С новыми слезами о гладкую поверхность стола разбилась вся боль и вина, все то тяжелое и неправильное. Все нормально. Перед ним сидит такой же сломанный когда-то Фрэнк с такими же мокрыми как у него глазами. Сейчас, кажется, он начал понимать, что все может быть хорошо, стоит только за это бороться. Все нормально. Джерард вытирает свое лицо рукавом джинсовки, и щеки становятся краснее. — Я не боюсь их, но все равно остаюсь в стороне, чтобы ничего не привносить и не терять, — громко выдыхает Фрэнк, сдувая со лба упавшие черные пряди. — Прости, если заставил тебя думать, что ты в чем-то виноват. Мне нужно было время. Он не знает какое ему нужно было время, но он кивает. Он кивает и кивает, пока теплые руки, жирные и в крошках, не обвиваются вокруг него, тем самым даря самые искренние объятия. У Джерарда руки не лучше, но он тоже обнимает Фрэнка, утыкаясь носом в его плечо. — Ты не одинок, Джер, я буду рядом, — клятвенно произносит старший куда-то в пушистые волосы. Джерард чуть отстраняется от него, смотря снизу вверх, все ещё сидя на диванчике. — Джер… Хм, меня так звал только папа и Майки, когда что-то случалось или когда они говорили честно-честно… — Я тоже говорю честно-честно, — кивает Фрэнк, не убирая рук с мягких плеч парня. — Могу я тебя так звать? — Можешь, — соглашается он, вновь оказываясь в теплых объятиях. — Но лучше Джи… Я не привык, понимаешь? И ответа вопрос абсолютно не требует. Конечно он все понимает, ведь руки на твоей спине, Уэй, тому прямое доказательство. Нос парня согревается, пока он дышит в красивую шею, вдыхая аромат этого странного, занявшего почетное место в его сердце парня. Он чувствует себя в безопасности. — Как ты сейчас? — с неподдельным волнением спрашивает Фрэнк, садясь рядом с ним. От этого тона его скручивает внутри все сильнее. — Все нормально? — Д-да, все нормально, — повторяет он, комкая мягкую ткань толстовки. — Давай заберём пиццу и посидим на улице, а? — Давай. — Да? — шутливо переспрашивает Фрэнк. — Да-да, давай. Они обмениваются улыбками и принимаются собираться. Кажется кое-кто ещё долго не убирет руку с пульса, вот до чего потрясла их беседа. Спустя два часа были рассказаны все истории. Оба шли по знакомой тропе, наблюдая за тем, как в городе вечереет. Прохладный ветер играл с их жирными волосами и распахнутыми джинсовками. Они шли бок о бок, держа в руках стаканчики с кофе. Оба рассказали обо всем: о семьях и жизни, о школе и свободном времени, о дальних родственниках и домашних животных («Майки не в счёт, Джи, серьезно!») На душах обоих стало спокойнее, даже просторнее как-то, а свободное место не должно пустовать долго. Они пили кофе и продолжали бессмысленный разговор, улыбаясь друг другу украдкой. — И всё-таки это странно — любить Халка, но хотеть способность Бэтмена, — заявляет Фрэнк, отпивая остывший латте. — А быть вегетарианцем разве нет? Ты упустишь столько первоклассной стряпни моей бабушки! — смеётся Уэй. Айеро лишь пожимает плечами, хихикая. Он рад, что письма художника ему не понадобились. Правда отмычкой к его душе послужило собственное сердце, что то и дело щемит и трепыхается без устали, но это явно того стоило. Джерард, улыбающийся, такой умиротворенный, шагает с ним рядом, попивая горячий, сладкий напиток. Не жизнь, а сказка. Подходя к дому Уэев, они прощаются. Фрэнк остаётся у их почтового ящика, на прощание маша рукой. Среди писем в его рюкзаке трясется холодная пицца, а руки начинают чесаться от желания взять гитару. Джерарда дома не узнают. Улыбчивый, с природным, красивым румянцем на щеках, чуть смущенный он оказывается дома и с порога желает спокойной ночи. Брат и бабушка удивлённо переглядываются.

Майки (мелкий, но умный) Уэй: «Я не знаю, что ты ему сказал, но это сработало. Он собирается в школу! Спасибо тебе От бабушки тоже…)»

Фрэнк отмечает сообщение как «прочитанное» и с улыбкой отбрасывает телефон на подушки, продолжая бренчать на гитаре. Ни мозоли, ни домашка, ни даже ругающиеся внизу родители не смогут прогнать его музу. Он чувствует ее присутствие душой, от того она-то и поет. Пальцы ловко скачут по струнам, а глаза следят за текстом. Они словно говорили на разных языках, но больше им не нужны словари-переводчики. У них свой язык песен, безобидных споров и любви даже к холодной пицце.