Выбора нет

                    Я и представить не могла, какое ужасное зрелище являет Бирмингем после войны, когда ступаешь на перрон ясным солнечным июльским днём 1945 года. Многие кварталы почти полностью уничтожены бомбёжкой, а те, что сохранились, покрыты копотью пожаров. Я бы ни за что не приехала сюда, если бы не одно «но»: месть. Нельзя сказать, что это блюдо остыло — при воспоминании о том, как погиб отец, в груди до сих пор разливается боль. Именно она привела меня в отряд сопротивления, именно она заставила приехать в Бирмингем сейчас, когда впервые за шесть лет появилась возможность наконец отдохнуть. Но я не хочу отдыхать. Не могу, пока не будет уничтожен последний враг.       В участке немноголюдно — почти все бобби сейчас на улицах. Но мне не нужны местные полицейские, тот, кто меня вызвал, сам не отсюда. Я нервно поправляю белый воротничок блузки и стучу в дверь. Голос, пригласивший войти, звучит приглушённо и устало, но тембр мягкий, приятный. Как и его обладатель. Высокий, широкоплечий, светловолосый, с очень яркими, пронзительными даже голубыми глазами.       — Капитан Роджерс? — в моём голосе слышится вопрос. Капитан кивает, слушает, как я представляюсь, и жестом приглашает присесть. Сам он стоит у окна, и, проходя мимо, я не могу не отметить, как ладно сидит на нём тёмно-синий пиджак. Чуть сладковатый запах одеколона заполняет лёгкие — это приятно. Как напоминание о том, что жизнь на самом деле продолжается, всё входит в свою колею. Что запах крови, смерти и пепла остался в прошлом. Хочется верить, что навсегда.       — Как добрались? — интересуется Роджерс, оборачиваясь и внимательно разглядывая. Кажется, увиденное ему нравится, потому что губы трогает слабая улыбка.       — Хорошо, спасибо. — Под пристальным взглядом я теряюсь и снова нервно поправляю воротничок. Сердце стучит так громко, что становится страшно — вдруг он услышит. Поймёт, что нервничаю и боюсь, что он сочтёт меня не подходящей кандидатурой. Прикажет прислать кого-то другого, а меня отправит обратно, домой.       — Вам известны подробности дела? — Наверное, Роджерс понимает, что смущает меня, разговаривая сверху вниз, поэтому опускается за стол и берёт в руки тонкую светло-коричневую папку. Тянет узелок, скрепляющий её, и снова пристально смотрит. В горле тут же разрастается ком — невозможно иметь такие потрясающие глаза, опушенные тёмными густыми ресницами. Наверняка Роджерс знает, что один только взгляд сражает на повал всех женщин, оказавшихся в опасной близости.       — Да. — Я сглатываю, смотрю на стену за его спиной и наконец беру себя в руки. — Из правительственного склада пропала партия оружия. Ещё месяц назад. Оружие изготовили здесь, в Бирмингеме, но до поезда оно не дошло. Есть подозрение, что партию перехватили и прячут где-то в городе. В похищении подозревают Томаса Шелби, местного гангстера, и его шайку.       — В целом верно, — кивает Роджерс, открывая папку. — Но я бы не торопился записывать Шелби в мелкие гангстеры. Под его началом более трёх десятков бойцов, банда называет себя «Острые козырьки». Почти все они служили вместе с Шелби, сражались во Франции и Италии.       Капитан двумя пальцами подталкивает папку, и я рассматриваю фотографию молодого мужчины. Острые скулы, пухлые, даже слишком пухлые, губы, спокойный взгляд светлых глаз и густая каштановая чёлка, закрывающая лоб. Ничего примечательного. Взгляд скользит дальше, выдёргивая факты из досье. Где служил, чем отличился. Ого! Получил Звезду Героя. Две. Однако Томас Шелби действительно может вызывать уважение. Хотя когда я ехала сюда, думала о нём лишь как об отбросе, который для своих бандитских целей украл оружие, предназначенное для защиты жителей от врага.       — Это не имеет значения, — отвечаю жёстко. — Он должен быть наказан за то преступление, которое совершил, а сыграют ли роль в оглашении приговора былые заслуги — решать не нам.       — Верно, — кивает Роджерс. В его голосе так отчётливо звучит одобрение, словно именно этих слов он от меня и ждал. Невольно охватывает гордость — мимолётная, но приятная. Хочется заслужить его уважение и это, кажется, мне уже удалось. — Мы здесь находимся именно ради этого — ради защиты мирных жителей. Ради справедливости. Какой бы ни был Томас Шелби в прошлом, теперь он — опасный преступник, и вам предстоит доказать его вину. Или опровергнуть, если это возможно.       — Вы сомневаетесь в том, что это сделал Шелби? — я не могу скрыть удивления.       — Нет, — нехотя признаётся Роджерс и грустно улыбается. — После войны на улицах стало слишком много людей, умеющих обращаться с оружием и считающих, что оно даёт им власть. Молодых людей, не помнящих Великой войны. Тех, кто думает лишь о том, чтобы установить свою власть на улицах измученных, разрушенных городов, в которых сейчас царит хаос. — Капитан говорит твёрдо и уверенно, словно безоговорочно верит каждому произносимому слову. И я невольно проникаюсь, чувствуя, что готова прямо сейчас сорваться с места и мчаться спасать Бирмингем от Шелби и его банды. У него удивительный дар убеждения, даже голос повышать не надо — только слушать, ловя каждое слово.       — Но я не могу не признать, — вновь говорит Роджерс, — что Томас Шелби вызывает уважение своими прошлыми заслугами. Если бы только он был на нашей стороне…       — При всём уважении, сэр, — дерзко вскидываю подбородок, — людям, которые считают себя выше власти, нет места среди добропорядочных граждан.       — Возможно, вы правы. — Он поднимается, складывает руки за спиной и обходит стол, возвращаясь к прежнему наблюдательному пункту — окну. Некоторое время он просто молчит, а я, получив возможность открыто его рассмотреть, скольжу взглядом по фигуре, представляя, как бы он выглядел в форме. Наверняка неотразимо. Я бы и рада не думать о своём начальнике в таком ключе, но мысли сами несутся вскачь, а в голове отчётливо начинает звучать мелодия фокстрота. Когда задание будет выполнено, надо будет пригласить капитана на танцы. Интересно, он согласится?       — Ваше задание, — начинает Роджерс, и я буквально кожей чувствую, как сложно ему даются эти слова, — будет весьма деликатного свойства. — Он тяжело вздыхает и решительно оборачивается, пронзая взглядом. — Вы должны втереться к Шелби настолько, чтобы он доверился вам. Стать его тенью, если это возможно. А может… — Капитан замолкает, опуская глаза, щёки покрываются слабым румянцем, и я заканчиваю вместо него:       — Придётся лечь к нему в постель.       В кабинете становится совсем тихо. Слышно, как на улице сигналит машина, и кто-то ругается из-за кобылы, которая съела герань из горшка.       — Я знаю, капитан, — кашлянув, продолжаю я. — Очень надеюсь, что до этого не дойдёт, но если понадобится — сделаю всё, что от меня возможно.       — Мы сняли вам квартиру неподалёку от «Арсенала». Это паб, который принадлежит Шелби. Если удастся устроиться туда барменом, будет идеально — Томас и его братья проводят там большую часть времени. Связь будем держать просто — раз в три дня я буду приходить в художественную галерею — она здесь одна, не запутаетесь. В три часа дня я буду ждать вас у картины «Даная». Если будет необходимость сменить место встречи, я сообщу.       При мысли, что буду видеть капитана Роджерса в более неформальной обстановке, причём довольно-таки часто, сердце подпрыгивает и начинает биться быстрее. Я спешно киваю, стараясь скрыть волнение, и поднимаюсь.       — Тогда до встречи через три дня? — Протягиваю руку, и он пожимает её.       — Жаль, я не могу вас довезти. — Ему действительно жаль, небесную голубизну затягивает искренней грустью. — В районе Шелби меня видеть не должны.       — Я всё понимаю. — И правда понимаю, но это не мешает почувствовать укол разочарования. — Всего хорошего, капитан Роджерс.       — Всего хорошего, мисс Бёрджесс.       Прикрываю за собой дверь, не замечая, что улыбаюсь. Уже в дверях, забрав чемодан, оставленный у дежурного сержанта, стираю неуместную улыбку с лица. Итак, пора сделать шаг навстречу будущему. И пусть этим будущим будут танцы с прекрасным капитаном сразу после того, как я отправлю Томаса Шелби на виселицу.              

***

             В «Арсенале» пусто — прихожу туда днём, когда обычные работяги, что заглядывают пропустить пинту-другую, ещё трудятся на заводе. Хозяин паба, Арчи, смотрит недоверчиво и не хочет брать. Конечно, кто пожелает держать у себя хорошенькую девушку, когда каждый вечер здесь полно голодных мужчин? Но мне нужна эта работа, и я, движением плеча пресекая все его возражения, молча начинаю опустошать плевательницы, расставленные на полу вдоль барной стойки. Здесь, в мрачном уголке Бирмингема, почти в трущобах, жевательный табак до сих пор в чести.       — А ещё я умею петь, — замечаю как бы между делом. И, не дожидаясь приглашения, начинаю петь. О зелёных холмах Ирландии, о милом доме, который остался в прошлом. О любимой девушке и парне, не вернувшемся с войны. Арчи нравится, по лицу видно. К вечеру я уже выхожу на работу, стараясь успокоиться, ведь адреналин и предвкушение затмевают все мысли. Игра началась, и я намерена выйти из неё победителем.       Раньше не приходилось работать в пабах. Да что там, я даже не заходила в них ни разу до сегодняшнего утра. Но разве это может остановить? Сейчас я — тайный агент, чувствую себя шпионкой из фильмов про разведку. А ещё отчаянно хочу поразить капитана Роджерса, снова увидеть, как небесно-голубые глаза зажигаются одобрением.       Томми Шелби появляется на пороге паба, когда я, освоившись, завожу весёлую песню, стоя на стуле. Посетители в восторге, они хлопают и стучат ногами в такт, но стоит братьям Шелби замереть в дверях, и веселье стихает, как по мановению волшебной палочки. Обрываю себя на полуслове и жадно смотрю на свою жертву.       В жизни он… другой. От его фигуры волнами исходит сила, не знала даже, что такое возможно — чувствовать на расстоянии чужую энергию, чужую волю. Томми Шелби походит на хищного зверя, которому не надо доказывать, что он сильнее всех и каждого, кто здесь собрался. Он смотрит холодно, внимательно, и от одного только взгляда тело пронзает дрожь. Держусь, хотя так и хочется обхватить себя руками и спрятаться, забиться в угол.       Томми склоняет голову набок, и я впервые слышу его голос: сухой, словно опавшая листва шелестит на ветру. Ему даже не надо повышать его, чтобы быть услышанным.       — Разве в «Арсенале» теперь проходят концерты?       — Мистер Шелби, — широко улыбается Арчи, — позвольте представить, наш новый бармен.       — И по совместительству певица? — интересуется Томми, приближаясь. Хочу спуститься со стула, но не могу сделать и шаг — ноги словно приросли к дереву.       — Не по совместительству, сэр, — отвечаю, дерзко задирая подбородок. — Я полагала, посетителям захочется развлечься после тяжелого трудового дня.       — А если им захочется развлечься другим способом? — Томми поднимает голову, и я чувствую, что задыхаюсь под его пронзительным взглядом. Глаза у Шелби голубые, но не как летнее небо, которое обещает покой. Нет, его глаза — ледяная Арктика, безжалостная и беспощадная. Почти прозрачная голубизна, пугающая и нереальная. — Вы готовы предоставить другие услуги посетителям, мисс?..       — Бёрджесс. Грейс Бёрджесс.       Тяжело сглатываю. Может, это мой шанс — вот так, сразу, нырнуть в постель к этому чужаку со взглядом убийцы, но разве после того, как всё будет закончено, он хотя бы вспомнит моё имя? Поэтому отвечаю предельно серьёзно и максимально холодно:       — Нет, мистер Шелби. Мои услуги распространяются лишь на песни. Но если пожелаете, я налью вам пинту. Что предпочитаете?       — Я предпочитаю виски, — усмехается Томми, и уголок его полных, бледно-розовых губ приподнимается в усмешке. Он протягивает ладонь, затянутую в чёрную кожу перчатки, и я нехотя принимаю помощь, спускаясь на пол. Оказывается, я ниже Шелби почти на голову, хотя — это сравнение приходит внезапно — капитан Роджерс ещё выше, но рядом с ним не чувствуешь себя беспомощной букашкой.       — Виски, мисс Бёрджесс, — напоминает Томми, отпуская свою руку и кивая братьям, стоящим за спиной. Младший, Майкл, понятливо склабится, глядя на меня, а я одариваю его равнодушным взглядом и на негнущихся ногах возвращаюсь за стойку. Их дела я успела изучить до того, как пришла в «Арсенал». Братья Шелби: старший — Артур, средний — Томми, младший — Джон. Есть ещё Финн, но он совсем маленький, и к делам банды его пока не допускают, а значит, он не стоит внимания. Братья прошли всю войну, заслужили звание героев, но ни один не захотел заняться мирным делом — им ближе разбой, грабёж и убийства. А значит, ни один не стоит моего сочувствия.       — Ты как? — тихо спрашивает Арчи, когда в пабе вновь становится шумно. Шелби скрываются в кабинете, примыкающем к бару, а я пытаюсь не расплескать виски, стуча горлышком по стакану.       — Он пугает, — признаюсь честно.       — Да, Томми может, — хмыкает Арчи. — Но знаешь, — он понижает голос и склоняется к моему плечу, — он неплохой парень. Война по всем проехалась, а по нему особенно. Но у него добрая душа, хоть в это и сложно поверить.       — Действительно, сложно, — сарказм скрыть не получается. Ставлю полные стаканы и бутылку виски на поднос и выхожу из-за стойки, направляясь в кабинет. Сердце почти успокоило свой бег, я снова собрана и сдержана. Никто не обещал, что будет легко, что ж, я всегда любила принимать вызов!       В кабинете накурено так сильно, что силуэты братьев и пары их друзей едва угадываются. Останавливаюсь на пороге и пытаюсь разглядеть стол, хотя кабинет едва ли занимает восемь квадратных футов.       — Что стала, красавица! — вальяжно развалившись в кресле, окликает Майкл. — Может, хочешь посидеть у кого-то на коленях? Мы не против.       Молча ставлю поднос и невольно ловлю на себе взгляд Томми. Задумчивый и внимательный. Очень внимательный взгляд, но не тот, каким обычно одаривают меня мужчины: полный вожделения или восхищения. Нет, этот взгляд больше похож на взгляд кобры — гипнотизирует и заставляет выдать все свои тайны. С таким точно надо держать ухо востро.       Первый рабочий день заканчивается далеко за полночь. Выхожу на улицу и кутаюсь в пальто — несмотря на лето, ветер пробирает до костей. Тянусь за сигаретой, от напряжения, которое не отпускало весь вечер, пальцы слегка подрагивают.       — Полагаю, завтра вы сюда не вернётесь, — шелестит голос над ухом. Стараюсь не показать вида, что испугалась. Равнодушно пожимаю плечами и смотрю прямо перед собой, на силуэт завода, чернеющий впереди.       — Отчего же. Меня приняли на работу и, как я понимаю, Арчи не обязан согласовывать с вами личности тех, кого берёт.       — Не обязан, — кивает Томми, выходя из-за моей спины и становясь рядом. На чёрном пальто блестят капли влаги: на Бирмингем опускается туман. Глаза блестят из-под козырька чёрной кепки, бледно-голубые, с тёмными ресницами. Я разглядываю его профиль, бросая взгляды исподтишка, медленно докуриваю сигарету.       — Вы ведь не работали в пабе раньше? — вдруг спрашивает Томми, и на этот раз мне не удаётся сохранить спокойствие — быстро моргаю, неопределённо жму плечами.       — Думаю, вы из приличной семьи, но когда-то оступились и… Родили ребёнка? — Он впивается в меня глазами, и я не могу пошевелиться. — А теперь, оставив ребёнка у… может, тёти, решили искать счастья в другой части страны, ведь после войны шансы у всех равные. Я прав?       — Отчасти, — сухо отвечаю, думая, что версия, которую он сочинил, не самая плохая. Да, в моей жизни был мужчина, но ребёнка, увы, не было. От моей любви не осталось ни одного напоминания, кроме фотографии и похоронки: погиб под Прагой в 44-м.       — До завтра, мисс Бёрджесс, — тихо говорит Томми, и яркий росчерк его сигареты рассекает ночную тьму. Не оборачиваясь, он уходит, и полы его пальто развиваются, словно крылья. А я стою под фонарём, провожая его взглядом, думая, что это дело может стоить не только жизни. Оно может стоить гораздо большего…