Во снах моих я вижу лишь тебя

      С недавнего времени на Мобэй Цзюня нашла напасть.       Сны.       «Бессонница?» — предположит читатель, и окажется неправ. Сны Мобэю как раз-таки снились. Да вот только… Никогда не доходили не то, что до финиша, но даже до кульминации — этим они приносили немалое расстройство и даже доводили до ярости по пробуждении утром, а значит, являлись истинной напастью.       Сны Мобэй Цзюня несли практически ощутимый урон. Поутру Мобэй Цзюнь не только не получал и тени той радости, которую обещали ему грёзы, но ещё и терял способность нормально выспаться, отдавая все силы, чтобы выложиться на полную в царстве сновидений; как будто этого мало, после каждого такого «неудачного» сна Мобэй имел дело с ещё одной проблемой — той самой проблемой, с которой демоны вроде него обычно не сталкиваются. Речь идет о сексуальном перенапряжении, после которого приходилось сгорать от досады — что для ледяных демонов было совершенно вредно! — и помогать себе рукой. В общем, Мобэю было ещё тяжелее признаться в том, что сны выпивали все жизненные соки, создавая брешь в его неуязвимости.       «О чем же эти сны? — снова поинтересуется читатель. — О какой-нибудь прекрасной демонице, охомутавшей сердце холодного Мобэй Цзюня, или симпатичном суккубе, на худой конец?».       О, нет. Все сны Мобэя были о человеке. Об одном слабом человеке, который не в силах постоять за себя самостоятельно, над которым вечно приходилось чахнуть, трусливом настолько, что ради выживания готов предать товарищей, мелочном, бесполезном в бою, недогадливом… Самом близком Мобэю человеке, ради которого он был готов варить лапшу и таскать за собой старые тележки.       Пусть Мобэй Цзюнь, гордый король северных владений, долго не мог принять того факта, что Шан Цинхуа так крепко засел в его медленно тающем сердце, но правда оставалась правдой — он влюбился, чего прежде никогда не случалось, и с каждым днем сопротивляться очевидному становилось все сложнее. Видимо, поэтому его неутихающие думы вокруг одного человека и постоянная борьба ставшего вдруг уязвимым сердца с по-прежнему холодной головой нашли себе такой неординарный выход и стали материализоваться во снах Мобэя. В чувственных, ласкающих воображение снах, оставляющих после себя вставший член и обкусанные губы.       Так как признаться себе в истинной причине появления снов с Цинхуа в главной роли поначалу было просто невозможно, Мобэй, как это часто бывает, начал искать причину извне. И, естественно, первой жертвой своего же влияния на северного короля стал сам Шан Цинхуа.       Поначалу Мобэй злился при виде Шан Цинхуа, виновника его снов, но совсем быстро пришло осознание, что испытывать негативные эмоции по отношению к Цинхуа стало гораздо сложнее. В самом деле, его верный слуга денно и нощно добросовестно выполнял любые поручения, был кроток и послушен, даже сетовать на судьбу почти перестал — словом, стал меньше раздражать, что уже было замечательно. Помимо прочего, Цинхуа вдруг возобладал таинственной силой оказывать гипнотическое влияние на Мобэя — король мог уставиться на него, и даже не заметил бы этого. Наблюдать за его немного суетливыми движениями, когда тот старался безукоризненно выполнить очередное поручение, или подглядывать за спокойным выражением лица, когда тот читал и не замечал ничего вокруг, или ласкать взглядом расслабленную спину, когда тот гулял, — всё это приносило Мобэю странное удовольствие.       Словом, Мобэй целиком поддался влиянию Цинхуа.       А Шан Цинхуа искренне не понимал, что он делал не так. Со своей точки зрения, его прислужничество превратилось в самое настоящее полноценное эксплуатирование! По его подсчетам, это случилось после знаменательного противостояния Мобэя со своим дядюшкой, Линьгуан Цзюнем. Тогда, в ледяной пещере, они столкнулись в схватке за демоническое наследство, в решающий момент которой Цинхуа оттолкнул Линьгуан Цзюня, и, вроде как, спас Мобэя от смерти. Цинхуа изменил сюжет ветки Мобэй Цзюня, и сейчас они вышли на ту стадию, когда, после всех событий описанного романа, спасенный Мобэй живет себе припеваючи, замечательно правя в свое удовольствие северными землями.       Вот именно! Мобэй остался жив! Цинхуа тоскливо думал, что после такого-то подвига ему, Цинхуа, пожалуют больше привилегий и свободы — например, он бы с удовольствием принял в дар маленький кабинет, где мог бы в свободное время продолжать заниматься письмом, или, может, Мобэй Цзюнь расщедрился бы на теплую комнату в дальнем конце замка, чтобы Цинхуа никто не мешал отдыхать? — но что же он видел! Мобэй не только стал ещё усерднее следить за ним и его работой, так ещё и переселил в соседнюю к своей комнате, чтобы Цинхуа чуть что за пару секунд мог исполнить любую прихоть короля! Куда это годится?! Кроме того, Мобэй Цзюнь стал дольше смотреть на него. Дольше и пристальнее, из-за чего Цинхуа сразу терялся и обливался холодным потом, не переставая чуть фальшиво улыбаться, размышляя, чем снова мог не угодить своему королю.       Второй жертвой гнева Мобэй Цзюня стал, как ни странно, Ло Бинхэ.

***

      Когда однажды Мобэй Цзюнь, прихватив порядком офигевшего Шан Цинхуа с собой, ворвался на мирный пик Цинцзин, ни одна живая душа — ни занятый на кухне Ло Бинхэ, ни только что проснувшийся Шэнь Цинцю, ни судорожно цеплявшийся за бедро Мобэя Цинхуа — никто из них не подозревал, что за цель привела Мобэй Цзюня, источавшего злой жестокий холод, к бамбуковому домику. Ло Бинхэ выскочил им навстречу, издалека почувствовав чужое присутствие, и встал напротив, вперив красные глаза в незваных гостей. Для того, чтобы вот так бесцеремонно ворваться в особенное место для Владыки демонов, нужна веская причина.       Мобэй и Бинхэ уставились друг на друга, и в воздухе закружила темная энергия, поднимая пыль и срывая бамбуковые листья. Шан Цинхуа, перетрусив, оторвался от Мобэя и подскочил к Шэнь Цинцю, который, облаченный лишь в легкие домашние одежды, осторожно высунулся из дверей, напряженно оглядывая представшую перед ним картину. На его памяти такого визита от Мобэя ещё никогда не было.       — Учитель, я сейчас, — мрачно проговорил Ло Бинхэ.       Два пылающих темной силой силуэта вдруг пропали из поля зрения, и через мгновение в дальних зарослях бамбука послышался сокрушительный взрыв, сотрясающий горы и поднимающий стаи птиц в небо — завязалась нешуточная битва.       Шэнь Цинцю раздраженно воззрился на Шан Цинхуа, мявшегося рядом.       — Доброе утро, братец Огурец, как поживаешь? — вымученно улыбнулся Цинхуа и увернулся от полетевшего в него веера.       — Да вот, хорошо поживал, пока вы не явились, — Шэнь Цинцю принялся оправлять одежду, подвязывая волосы, и с долей волнения взглянул на запад, где, судя по звукам, разверзлась новая Бесконечная Бездна.       — Бро, право слово, я не знаю, что случилось! — заламывая руки, причитал Цинхуа. — Мобэй Цзюнь как проснулся до рассвета, так с тех пор и пребывает в плохом настроении! Схватил меня, как мешок с картошкой, и сразу сюда, ни слова мне не сказав! — его слова звучали довольно жалостливо, но недостаточно, чтобы смягчить Цинцю, у которого пропало мирное спокойное утро.       — Следить нужно за своим демоном! — отрезал Цинцю, разворачиваясь и хлопнув дверью прямо под носом у Цинхуа. Цинхуа, ничуть не обидевшись, принялся стучать в дверь.       — Братец Огурец, а братец Огурец! Да как же я прослежу? Он хоть и моё детище, да выходит так, что ребенок помыкает своим родителем!       Безрезультатно прозвав Цинцю несколько десятков раз и простучав в дверь ещё пару минут, Цинхуа растерянно оглянулся. Битва, кажется, не собиралась стихать, и заклинатель всерьез запереживал, что сейчас нагрянут лорды других пиков, почувствовав темную демоническую энергию. Однако все прекратилось так же быстро и неожиданно, как началось. Спустя какое-то время стало тихо, и совсем скоро из леса вышли Ло Бинхэ и Мобэй Цзюнь, шагая бок о бок, словно никакой битвы и не было. Они молча разошлись — Бинхэ зашел в бамбуковую хижину, аккуратно прикрыв дверь, а Мобэй Цзюнь, задумчивый, приобнял вконец ошеломленного Цинхуа за талию и телепортировал их с пика Цинцзин.

***

      — Бинхэ, что это только что было?       — Хм? А, Мобэй Цзюнь пришел кое-что обсудить.       — …       — Учитель? Почему вы на меня так смотрите?       — Кто приходит «кое-что обсудить», схватившись за меч?       — Ах, вы об этом. Всё в порядке. В обычаях демонов сначала подраться, а потом вести беседы. Хотя, вы правы, мне кажется, в этот раз он был немного более агрессивен, чем стоило. Хорошо, что я увел его подальше от дома учителя, а иначе все здесь превратилось бы в руины от его напора.       — …И что сказал Мобэй Цзюнь?       — «Ну, поздоровались, а теперь поговорим».       — А после, Бинхэ, после?       — А после он обвинил меня в том, что я мешаю ему спать. На что я ответил, что без особой надобности не вмешиваюсь в работу Царства снов.       — И?       — Тогда он спросил меня, как управлять своими снами. Я сказал, что для всех, кроме меня и Мэнмо, это, по большей части, невозможно, после чего он больше ничего не спрашивал. Я пообещал, что поговорю с Мэнмо, и мы разошлись. Учитель, вы же не злитесь?       — На что?       — На то, что я так резко покинул вас, не подав даже завтрак?       — Этот мастер всё понимает. Бинхэ хорошо постарался и спровадил гостей обратно, так что я больше не сержусь. И ещё, Бинхэ. Пока мы одни, ты ведь... Можешь звать этого Шэня иначе?       — Ох, супруг мой... Нечасто ты просишь о подобном...       Эти двое почти взялись за руки, как вдруг их оглушил шум со двора.       — Шэнь Цинцю!!! — Цинцю-шиди!       — А это?..       — …Лю Цингэ. И Юэ Цинъюань. Поздновато спохватились.

***

      После нанесенного Ло Бинхэ визита Мобэй Цзюнь пребывал в крайней задумчивости. Разговор с Ло Бинхэ не дал ему решения проблемы, и Мобэй решил, что надо просто плыть по течению. Его сны появляются из-за привязанности к Шан Цинхуа, но со своими новыми чувствами Мобэй ничего не мог поделать — да и не хотел — а значит, и сны никуда не пропадут.       Ему нравилось заботиться о Цинхуа — пока что по-своему, так, как поступал бы демон: доказывать свое покровительство снисходительной надменностью, демонстрировать заботу легкими тумаками, показывать привязанность, постоянно таская за собой в любые походы. Мобэй, однако, помнил слова самого Цинхуа о том, как расположить к себе мужчину — «прикидываться жалким», потому попробовал однажды «побыть жалким» и исполнить желание Цинхуа.       И вот, в первый раз в жизни великий Северный демон стоически провез на себе телегу и сварил лапшу. Если трюк с телегой Цинхуа одобрил — он был больше похож на избалованного императорского отпрыска, чем на несчастного раненного, когда гордо и радостно восседал на ней — то вот лапша, кажется, не прокатила. Стоило Цинхуа зачерпнуть бульон и надкусить недоваренное тесто, как на его лице возникла знакомая фальшивая улыбка, а голос, предательски подрагивая, протянул что-то вроде «отлично, мой король!». Мобэй понял, что что-то пошло не так, но других способов «побыть жалким» Мобэй пока не придумал.       С постепенным принятием своих чувств Мобэй с долей изумления понимал, что его сны становятся дольше и насыщеннее. В последний раз он даже успел сжать бесстыдно поднятый член Цинхуа, впиваясь в мягкий рот жестким поцелуем, но, как только Цинхуа во сне зажмуривался от боли, Мобэй тут же просыпался и понимал — в следующий раз нужно менять тактику. Как доставить человеку удовольствие?       Ради новых знаний он снова и снова встречался с Ло Бинхэ и уже без прелюдий в виде схватки прямо спрашивал совета на каждый интересующий его вопрос. Прежде всего Ло Бинхэ с воодушевлением заверил недоверчивого Мобэя, что тактика Цинхуа — «Да нет же, не прикидываться жалким, Мобэй Цзюнь, а просто быть нежнее, как я с достопочтенным учителем!» — работает великолепно, просто Мобэй Цзюнь не довел свои действия до совершенства. Ло Бинхэ похвалил его порыв с лапшой, а также подтолкнул к совершению похожих действий и впредь, подкинув еще парочку неплохих идей, подробно рассказывая, как в мире людей надо ухаживать за объектом привязанности. Мобэй Цзюнь мысленно составил в своей голове целый список.       Далее Ло Бинхэ со всей серьезностью объяснил Мобэю основы человеческой любовной близости — не сжимать, а касаться, не применять силу, а показывать ласку — и Мобэй прилежно слушал, закрепляя теорию каждую ночь в царстве грез, с воодушевленной радостью понимая, что Цинхуа из его снов нравится, и что тот постепенно позволяет всё больше и больше. Заодно Мобэй попробовал демонстрировать свои чувства иначе, уповая на советы Ло Бинхэ: он сократил количество тумаков до одного шлепка по затылку в месяц, давал меньше тяжелой работы, старался оставлять Цинхуа дома, если миссия, на которую отправлялся Мобэй, была особенно опасной, и неизменно одаривал Цинхуа какими-то небольшими подарками — словно невзначай, чтобы не спугнуть, словно они ему были не нужны, и только потому переходили во владение Цинхуа.       Благодаря коррективам Мобэй Цзюня в своей линии поведения Шан Цинхуа стал больше отдыхать, и с его симпатичного лица наконец-то пропали вечные синяки под глазами. Теперь он больше времени проводил наедине со своими записями и книгами, что очевидно делало его более счастливым. Он даже стал чаще залетать на свой пик с неохотного разрешения Мобэй Цзюня, который хотел, чтобы освободившееся свободное время Цинхуа проводил только с ним, но при этом понимал, что это тоже делает Цинхуа счастливым. С подарками Цинхуа вел себя осторожно: поначалу он боялся принимать подобную милость от своего короля, но потом всё же сдавался и с поклоном забирал их. Мобэй считал, что это, несомненно, было хорошим знаком.       Короче говоря, Мобэй Цзюнь набрался терпения и медленно шел к своей цели по овладению сложной наукой человеческих ухаживаний, а Цинхуа, тем временем, окончательно терял голову от такого резкого контраста в отношении к нему (уже не такого холодного) северного демона.

***

      — Несравненный бро Огурец, — заплетающимся языком протянул уже в стельку пьяный Цинхуа, громко стукнув чашечкой с алкоголем по столу, отчего Шэнь Цинцю поморщился и закрылся веером. — И что мне теперь прикажешь дела-ать?..       Шан Цинхуа, обычно никогда не приходивший в бамбуковый домик на вершине Цинцзин без особой надобности, в этот раз тоже не изменил своим принципам, потому что «тема важная, бро! Это касается Мобэй Цзюня».       — Говори конкретнее, Самолет, — бесстрастно ответил Цинцю, аккуратно отодвигая хрупкую чашечку подальше от мельтешащих рук Цинхуа. К своей чашечке с алкоголем он не притронулся. — С тех пор, как ты переступил мой порог и потребовал самого крепкого вина, ты только и делал, что пил, но так и не потрудился объяснить, в чем, собственно, дело.       — Это всё Мобэй Цзюнь, — хмурясь, прошептал Цинхуа, смаргивая вдруг подступившие пьяные слезы, и зарыдал.       Цинцю напрягся — с чего вдруг такой фонтан эмоций? Всё, о чем говорил Цинхуа, всегда так или иначе касалось северного короля, так что же сейчас поменялось?       — Я его таким не прописывал! Почему он вдруг стал таким? — наконец, заговорил Цинхуа, собравшись с силами. Мученическое выражение проступило на его лице. — Он практически перестал меня бить! Если поранюсь, залечивает сразу, а не игнорирует, как прежде! После еды спрашивает, все ли мне понравилось, а чуть что, взашей выгоняет старых поваров, хотя человеческую пищу ем в замке только я… А ведь я никогда и не жаловался. Он мне в прошлом и корку хлеба ленился дать, а тут…       — Ты говоришь так, как будто тебе плохо от того, что с тобой начали обращаться по-человечески, — заметил Цинцю, обмахиваясь веером.       — Вот именно, что по-человечески! — выпучил глаза Цинхуа. — Но он же демон, этот Мобэй Цзюнь! Непобедимый владыка северных земель, Властитель холода и снега, персонаж «прячьте-своих-женщин» и «молитесь-чтобы-выжить»!       — Расскажи, что ещё он делает? — заинтересовался Цинцю, кое-что заподозрив.       — Часто отдает какие-то артефакты с походов без дальнейших указаний, в основном какие-то зачарованные украшения или защитные амулеты, — задумавшись, ответил Цинхуа. — Ну, я их складирую в сокровищницу, а он бесится. Уношу в свою комнату — молчит и наблюдает, хотя, вроде, должно было быть наоборот…       — И что ты с ними делаешь потом?       — Продаю задорого, — пожал плечами Цинхуа. — Не думаю, что он бы обрадовался, забери я их себе в личное пользование.       — Уж лучше бы он об этом не узнал, — пробормотал себе под нос Цинцю. — Ещё что-нибудь?       — Точно, самое главное! Он долго-долго на меня смотрит! — взгляд Цинхуа загорелся, но при этом он сам вдруг поежился. — Аж мурашки бегут. Иногда кажется, что съесть хочет, и мне приходится быстро извиняться за что-нибудь, чтобы не стало хуже, и только тогда, кажется, он отворачивается. И, кстати, он держит меня вечно при себе. Я уже и забыл, когда в последнее время оставался один, кроме ночей и вылетов на Аньдин. Хотя иногда он и посреди ночи нагрянет — понадобилось ему, видите ли, что-то, прямо в два часа, да… Я ему что, гребаный Макдональдс, работать 24/7?       Шэнь Цинцю долго-долго обмахивался веером, пристально смотря на страдающего Шан Цинхуа, размышляя, за что ему в товарищах по несчастью попался такой тугодум.       — Я сталкивался с чем-то похожим, — возвестил он.       — Правда? — встрепенулся Цинхуа. В глазах его заблестела надежда. — И что же ты сделал?       — Вышел замуж, — Цинцю решительно сложил веер с громким щелчком.       Шан Цинхуа застыл с приоткрытым ртом. Казалось, было слышно, с каким скрипом двигаются в его голове шестеренки.       — Да нет же, брат, не может быть… — в ужасе просипел Цинхуа.       — О да, да, ещё как может, — ласково погладил его по голове Цинцю. — Добро пожаловать в клуб «Меня Любит Демонический Владыка». Мы не ожидали видеть вас тут, но всё равно, очень приятно.       А Цинхуа было не до шуток. Он силился выдавить хоть слово, но его горло немилосердно сдавила паника, и сотни мыслей, слишком быстрых для его чересчур замутненного сознания, грозили задавить его своим весом.       — Ты хочешь сказать, что всё это он делает… Неспроста?       — Это очевидно, мой недалекий друг, — вздохнул Шэнь Цинцю. — Внимание. Подарки. Послабления. Забота. Всё сводится только к одному.       — Получается, М-мобэй… В м-меня… — у Цинхуа задрожали губы. Лицо его было залито краской, однако неясно, виноват в этом алкоголь или что-то ещё. — Вл… Влю…       — Да, — просто сказал Цинцю.       Цинхуа упал лицом в стол с грохотом, и Цинцю, от греха подальше, переставил бутылку и чашечки на пол. Отойдя от шока через какое-то время, Цинхуа поднял лицо, и на лбу его красовался идеальный красный круг. Из мертвенно-тихого состояния он мгновенно перешел в хаотично-буйное:       — Но почему! Неужели эта фатальная ООС-ная ошибка, приводящая всех нормальных героев к мужчинам, перекинулась с Ло Бинхэ и на Мобэй Цзюня тоже? Это что теперь, распространяется на всех демонов?!       — А ты сам припомни, — внимательно взглянув в взволнованно-испуганные глаза, произнес Цинцю, — прописывал ли ты ему какие-то отношения?       — …Нет, — моргнул Цинхуа.       — Значит, о его предпочтениях ничего не известно?       — Нет, — сдался Цинхуа, уже понимая, что далее скажет Цинцю.       — Выходит, не то чтобы Мобэй вдруг «перекинулся в другой лагерь», — спокойно рассудил Цинцю, — он просто впервые показал себя в романтической сюжетной линии, и для него такое поведение совершенно нормально.       — «Романтической сюжетной линии»?! — Цинхуа затрясло. — Со… Мной?       — Выходит, так, — вздохнул Цинцю, но на губах играла злорадная усмешка. — С нетерпением буду ждать новый роман от сестричек, написавших «Сожаления горы Чунь». Ты уж постарайся, братец Самолет.       — Братец Огурец, ты так жесток!       За такой серьезной-несерьезной пьяной болтовней Цинхуа скоротал с Цинцю весь вечер. Наступала ночь. Под конец их беседы, когда алкоголя не осталось, а Цинхуа, измученный свалившейся на него новостью, разлегся прямо на полу, Цинцю решил кое-что спросить.       — Самолет.       — Да?       — Ну, а ты что-то чувствуешь к Мобэй Цзюню?       Цинхуа, отвернувшись от Цинцю спиной, помолчал, а потом медленно заговорил, и его голос показался максимально трезвым.       — Ещё когда я создавал его, я знал, что это будет мужчина мечты, — пауза. — Сильный. Надменный. Недосягаемый. Крутой. Перед ним не устоял бы ни читатель, ни персонаж романа.       — Что же насчет автора?       Цинхуа приподнялся на одном локте и обернулся на Цинцю. В закушенной губе и чуть печальных глазах плескалась такая гамма чувств, что Цинцю обомлел.       — А автор… И подавно.

***

      Мобэй, конечно, вскоре нашел Цинхуа. Стоило ему переступить порог бамбукового домика и увидеть валяющегося на полу совершенно пьяного Шан Цинхуа, как он сморщил нос и вздохнул. Молча поприветствовав отдыхающего рядом Шэнь Цинцю одним кивком, Мобэй взвалил тушку Цинхуа себе на плечо, игнорируя его бессвязный сонный лепет, вышел за порог и испарился.       Шэнь Цинцю, неспешно обмахиваясь веером, внимательно следил за малейшими проявлениями эмоций на лице Мобэй Цзюня всю ту пару минут, как тот находился здесь. Прочитать Мобэй Цзюня было сложнее, чем Ло Бинхэ, поэтому Цинцю принял это за какое-то своего рода испытание. Стоило Мобэю с Цинхуа исчезнуть, Цинцю с восторженным удивлением захлопнул свой веер, поражаясь, насколько эмоционально более открытым стал прежде холодный Мобэй Цзюнь.       Когда Мобэй только появился, он внимательно оценил взглядом помещение, ища фигуру Цинхуа. Когда заметил его, пусть и вздохнул, но чуть расслабился. Когда подходил, бросил взгляд на стол, чтобы проверить, что они пили. Когда поднимал Цинхуа на плечо, мягко придерживал его голову, чтобы та безвольно не свисала. И, когда уходил, бережно прижимал уснувшего Цинхуа к себе.       И как, как Шан Цинхуа мог не заметить столь очевидных знаков?!       Шэнь Цинцю собирался как следует вправить мозги этому несносному Самолету, когда тот нагрянет на его пик в следующий раз.       Время текло, словно широкая быстрая река. Всё шло своим чередом.       Однажды Мобэй, как обычно, ушел в дальний поход. Это была одна из привычных для короля миссий, когда Владыка севера собственноручно обходил свои границы, проверяя подданных на верность, и, если надо, карал сопротивляющихся. В этот раз Мобэй оставил Шан Цинхуа во дворце, заботясь о том, чтобы тот отдохнул от предыдущего похода, который они совершили вместе.       На границах было мирно. Ни один из мелких варварских князей не посмел воспротивиться власти Мобэй Цзюня, поэтому скоро повозки короля-демона полнились сундуками со звериными шкурами и магическими артефактами. Мобэй скучающе посмотрел на груду золота и драгоценных камней, перебирая в пальцах украшения, которые могли бы подойти Цинхуа. Вокруг царило спокойствие. Подозрительное спокойствие. Ничего не предвещало беды…       …Ровно до того момента, как на груди Мобэя вспыхнул сигнальный амулет, сообщая об опасности, настигнувшей хозяина парного артефакта. Шан Цинхуа!       Мобэй Цзюнь нахмурился, и его накрыла тревога. Наскоро передав полномочия сопровождавшим его демонам, Мобэй перенесся к своему дворцу. Но когда он оказался подле подземного входа и ощутил исходящую снизу сильную темную энергию, его буквально сковала холодная ярость. Кто-то посмел появиться в самом сердце северных владений, в доме самого короля, и чинить самоуправство? Решили воспользоваться отсутствием законного хозяина и устроить переворот?       На самом близком к поверхности этаже бушевала настоящая битва. Половина помещений дворца полыхала зеленым демоническим огнем. Из разветвленных коридоров доносились крики, в воздух вздымался столп угольно-черного дыма, закрывая вид, а в главном зале, среди обрушившихся глыб стен, насмерть сражались демоны самых разных сортов. Чужих Мобэй признал сразу — каждый из них был окутан черной тканью, защищающей от холода, словно те были наемниками, непривыкшими к морозу (или хотели казаться такими), и каждый из них держал на поясе ремень с закрепленными на нем бутыльками горящей смеси. «Хорошо подготовились, значит», — мрачно подумал Мобэй.       Одним движением его руки добрая половина нападавших оказалась пронзена острыми ледяными шипами, которые оказались настолько большими, что протыкали сразу по нескольку демонов, насаживая их на ледяные иглы, как каких-то никчемных насекомых. Мобэй быстро расчистил себе путь и обходными тоннелями поспешил на самые нижние уровни, где находились опочивальни и личный кабинет Мобэя. Туда, где мог бы быть Цинхуа. Но стоило ему очутиться на этажах с самой сильной защитой, стало ясно, насколько быстры оказались противники. Они уже побывали здесь: защитный барьер оказался взломан, и вокруг полыхал огонь, шипя изумрудными языками, вплотную подойдя к дверям спален. Этот огонь был смертелен для ледяных демонов, но наследованная сила Мобэя помогла ему пройти через него так же легко, как если бы это был обычный воздух.       Прежде всего Мобэй ворвался в комнату Цинхуа. Та оказалась цела благодаря особым чарам на двери — внутри все оказалось нетронутым. Однако, так казалось лишь на первый взгляд. Комната была пуста. Окинув комнату мрачным взглядом, Мобэй заметил что-то на письменном столе. Там лежала разорванная лента, которой Цинхуа обычно подвязывал волосы. Рядом находилась аккуратная надпись, въевшаяся в стол ледяными иероглифами.       «Захочешь найти его, сначала найди меня».       Глаза Мобэя заметали молнии, демоническая метка ярко засияла. Несложно было догадаться, кто мог с такой уверенностью ворваться в дом Мобэя, похитить Цинхуа, зная, что тот значит для Владыки Севера, и оставить такую издевательскую надпись, выведенную одной силой льда.       Как только Мобэй Цзюнь добрался до зоны, свободной для пространственных перемещений, он тут же отправился в обитель Линьгуан Цзюня.

***

      Мобэй Цзюнь оказался у входа в роскошный подземный ледяной дворец. Охраны на входе не оказалось, и Мобэй беспрепятственно спустился вниз. В отличие от бушующей в доме Мобэя битвы, в длинных просторных коридорах царила абсолютная тишина — словно здешние обитатели жили своей жизнью и знать не знали о товарищах, гибнувших в обители северного владыки, но Мобэй Цзюнь был абсолютно уверен, что во всем замешан не кто иной, как Линьгуан Цзюнь. Этот дворец был намного меньше, чем дворец Мобэй Цзюня, но он оказался выполнен с таким изяществом, словно внутри жил сам император. Мобэй не был удивлен — мания величия его драгоценного дядюшки всегда была чрезмерно завышенной.       Редкая охрана, попадавшаяся в начале пути, шугалась Мобэй Цзюня и испарялась в тот же миг, когда Северный Владыка, полыхая убийственной силой, появлялся на горизонте. Однако, не похоже, что мелкие демоны собирались поднимать тревогу. Кажется, они просто боялись за свои жизни, потому и стремились убраться как можно дальше.       Никакой преграды Мобэй не встретил, путь его был чист — значит, дядюшка уже его поджидал. И верно — стоило Мобэю, пройдя с десяток комнат и коридоров, толкнуть двери парадного зала, как он увидел, что Линьгуан Цзюнь уже восседал на своем троне, скучающе уперев руку в щеку.       А у его ног лежал связанный, избитый, в разорванных одеждах, съежившийся Шан Цинхуа.       Под Мобэем пол пошел трещинами, а колонны тут же покрылись слоем инея, хотя на его лице не дрогнул ни один мускул. Линьгуан Цзюнь проигнорировал жест враждебности и развел руки, ухмыляясь:       — Мой дорогой племянник! Вот и снова встретились. Как же трудно, оказывается, выманить тебя из твоего гнездышка.       — Не нужно лишней болтовни, — отрезал Мобэй Цзюнь, внимательно глядя на Цинхуа, который еле-еле продрал глаза и посмотрел не на Мобэя, а куда-то сквозь него, и вновь обессиленно уронил голову. Мобэй сжал кулаки. Амулет на груди по-прежнему исходил предупреждающими волнами, резонируя с амулетом на груди Цинхуа. Мобэй прищурился. Цинхуа похитили, только чтобы привлечь Мобэя в это место? — Что тебе нужно?       — …Без лишних слов, так без лишних слов, — Линьгуан Цзюнь, кажется, оскорбился, но виду не подал. — Ты уже знаешь, как я отношусь к тому, что ты, мальчишка, занимаешь место северного Владыки. Я с этим не согласен, — его глаза опасно сверкнули, когда он величаво поднялся со своего трона и медленно спустился по ледяной лестнице, останавливаясь подле лежащего Цинхуа. — В прошлый раз мне не удалось поквитаться с этой шавкой, — презрительно бросил он, сверху-вниз глядя на человека под ногами, — как и не удалось прервать процесс передачи демонического наследства. Сегодня я готов убить двух зайцев разом.       Линьгуан Цзюнь наклонился над связанным телом и почти ласково огладил скулу Цинхуа, но секундой позже острые пальцы впились в его подбородок, поднимая бледное лицо. Мрачный, как преисподняя, Мобэй сделал решительный шаг вперед, готовясь одним ударом и без колебаний пронзить сердце дядюшки, но тот вдруг поцыкал, со злой усмешкой глядя на Мобэя.       — Хочешь его забрать? Давай, я не против, — Линьгуан Цзюнь отпустил лицо Цинхуа и отошел в сторону, делая пригласительный жест.       Предчувствуя недоброе, Мобэй разом подлетел к Цинхуа и срезал большую часть веревок. Он осторожно приподнял его за плечи и приложил пальцы к шее, считая мелкий неровный пульс.       — Шан Цинхуа? — тихо позвал Мобэй, и в душе его зародился непонятный страх.       Медленно открыв глаза, Цинхуа поднял взгляд на такое близкое лицо Мобэя, фокусируясь, но в следующую секунду мягкие черты его лица вдруг исказились, и Цинхуа закричал. Слабыми руками он начал отталкивать Мобэя в грудь, отчаянно пытаясь вывернуться. Ошеломленный Мобэй выпустил обессиленное тело из рук, и Цинхуа прибился к ледяной лестнице, взирая на Мобэя с безграничным ужасом. Мобэй посмотрел на ухмыляющегося Линьгуан Цзюня и с дикой яростью прорычал:       — Что ты сделал?       — О нет, — злобно посмеялся Линьгуан Цзюнь, — это не я, это яд. Чрезвычайно редкий яд, манипулирующий сознанием жертвы и разъедающий её мозг. Этот крысеныш теперь тебя не помнит, — оскалился демон. — Он помнит лишь то, что я ему показал: безжалостного монстра, без капли жалости разрывающего своих врагов, страшного убийцу, не гнушающегося избавиться даже от собственного родственника! И, конечно, для чрезвычайно редкого яда необходимо чрезвычайно редкое противоядие. Которого у тебя нет.       Мобэй смотрел на Линьгуан Цзюня и молчал. Атмосфера стала настолько тяжелой, что становилось трудно дышать, но Мобэй в ответ на злодейскую тираду пока не произнес ни слова. Второй ледяной демон воодушевленно принял это за проявление слабости, потому продолжал спокойно рассуждать.       — Понимаю твоё замешательство. Если не дать ему это противоядие, он умрет через пару дней, и ничто, кроме этого противоядия, не сможет его спасти. Но как удачно, что у меня оно есть. Я скажу тебе его местоположение, мой дорогой племянник, но только в обмен на ту силу, которую я так и не смог вытянуть из тебя в нашу предпоследнюю встречу…       Мобэй не стал дослушивать. В мгновение ока переместившись ему за спину, он совершил пробивающий удар голой ладонью, разбивая грудную клетку Линьгуан Цзюня, и сжал его сердце. Линьгуан Цзюнь вытаращил глаза, не успев даже заметить, как северный Владыка оказался сзади, и поток крови хлынул из его горла. Он совсем не ожидал, что что-то может пойти не так. Он свято верил, что его план идеален. Отравить человека и шантажировать им племянника, имея в руках единственный ключ к спасению ничтожной человеческой крысы — все козыри были в его руках! Что он упустил? Почему Мобэй даже не колебался? Приподняв уголки подрагивающих губ, Линьгуан Цзюнь вопросил:       — Неужели моему племяннику совсем не интересна жизнь жалкого человеческого раба, к которому он так привязан?       — Ты просчитался, — со спокойным холодом произнес Мобэй Цзюнь, выпуская в тело ледяного демона свою ци, сокрушающую всё на своем пути. В этот раз он не остановится, чтобы окончательно отправить дядюшку на тот свет. Он даже пожалел, что не сделал этого в предыдущие разы. — Я могу легко обойтись и без твоих услуг.       Глаза Линьгуан Цзюня закатились, голова упала, и вслед за ней его тело упало — точнее, только верхняя половина: демон сложился пополам. Неудивительно, учитывая, какую силу приложил в последний удар Мобэй Цзюнь, пробив грудную клетку насквозь. Так, второй ледяной демон оказался повержен всего за два удара, ослепленный собственной самоуверенностью и манией всесилия. Пол залило темной кровью. Мобэй презрительно взмахнул рукой, вытаскивая ее из чужого тела, и отряхнул руку.       Шан Цинхуа во все глаза смотрел на развернувшуюся перед ним сцену убийства, и в его горле застрял немой крик. Тело тщетно пыталось убраться ещё дальше — как можно дальше от этих двух демонов! — но сил оказалось слишком мало для того, чтобы преодолеть хотя бы один цунь. Когда один из великих демонов пал, а взгляд второго обратился на него, Цинхуа всё же зашелся в истошном крике и судорожно закрылся руками, поджав наполовину обмороженные ноги к груди.       Мобэй никогда не видел Цинхуа до такой степени напуганным. Нет, не просто напуганным — чуть ли не обезумевшим от ужаса. Мобея разрывало на части осознание того, что само существо Мобэя являлось причиной смертельного страха его милого Цинхуа, дрожавшего, как осиновый лист. «Нет», — твердо сказал разум, немного отрезвляя поток чувств. — «Во всем виноват яд». И Мобэй Цзюнь собирался избавить Цинхуа от этого яда.       Мобэй подошел к лежащему на льду Цинхуа, которого сотрясала неконтролируемая дрожь, и опустился на колени. Когда Цинхуа взяли за руки, чтобы оторвать их от его лица, тот отчаянно зарыдал, слабо отбиваясь, но Мобэй был неумолим в своей решимости. Всё внутри демона сжалось от боли, и он мог только молиться, чтобы его нынешних сил хватило на задуманное. Взяв запястья Цинхуа в одну руку, он подхватил его подбородок другой, на секунду поймал стеклянный взгляд темных глаз, и…       Прильнул к Цинхуа в поцелуе.       Пока Мобэй наклонялся, он успел разорвать свою губу верхним клыком, и сейчас в рот Цинхуа устремилась тонкая струйка демонической крови. Цинхуа протестующе замычал и попробовал отпихнуть от себя Мобэя, но тот только положил свою руку, державшую подбородок Цинхуа, ему на горло, совершая мягкое движение пальцами, чтобы помочь Цинхуа сглотнуть.       Линьгуан Цзюнь ошибся только в одном — в том, что Мобэй слаб. По его бахвальскому мнению, Мобэй смог получить силу предков только потому, что являлся прямым наследником по отцу, только по причине определенного положения звезд или удачно выпавшим игральным костям, но и только. Он никогда бы не подумал, что Мобэй сможет подчинить эту силу, что, постоянно развиваясь в мастерстве, Мобэй сможет получить доступ к более совершенным техникам, которыми могут пользоваться только избранные. Мобэй научился управлять кровью.       Цинхуа сглотнул соленую кровь и закашлялся, когда Мобэй отпустил его. Демоническая кровь быстро впиталась в тело Цинхуа, множась и перемешиваясь с его собственной, и уже через несколько секунд Мобэй Цзюнь отправил все свои силы на то, чтобы победить яд, завладевший разумом Цинхуа.       Мобэй Цзюнь знал, что демоническая кровь может излечивать любую болезнь. Однако он знал и то, что даже сильнейшие из сильнейших демонов не захотят использовать ее по этому назначению. Такой способ был крайне редок по причине того, что далеко не каждый демон был готов поделиться с кем-то частичкой себя. Для демона поделиться своей кровью — все равно, что призраку отдать свой прах. Ло Бинхэ был единственным наглядным примером для Мобэя, кто не побоялся воспользоваться такой силой.       Но Мобэй Цзюню нечего терять. Если бы он мог, он бы отдал свою жизнь в руки этого человека.       Цинхуа обмяк, начав оседать, и Мобэй, сев на ледяной пол, привлек его к себе, крепко прижимая его тело к своему. В этот момент он впервые пожалел о том, что от него не исходит тепло. Цинхуа даже сквозь бессознательное состояние беспрерывно дрожал — в этот раз не от страха, а от холода и боли, но одно другого не лучше. Единственное, что Мобэй мог сделать для Цинхуа, это продолжать бороться с ядом в его венах и ограничить восприимчивость к всепоглощающему холоду.       Глядя на него, измотанного, с кровавыми подтеками по всему телу, с грязными, потрепанными одеждами и разметавшимися волосами, Мобэй чувствовал острый приступ ненависти к демонам, которые заставили его Цинхуа страдать. Но ничего. Он обязательно отомстит. Мобэй провел рукой по темной от кровоподтеков скуле Цинхуа, и темные пятна начали выцветать. Он повторил это действие на других открытых участках тела, избавляя Цинхуа от синяков и увечий.       Мучительные минуты спустя веки Цинхуа затрепетали, он судорожно вдохнул воздух и, моргнув, уставился на Мобэя. Мобэй с долей настороженности встретил этот взгляд, чуть крепче сжимая пальцы, поддерживающие слабое тело за плечи. Вдруг выражение лица Цинхуа неуловимо изменилось: в уголках глаз проступили капельки слез, губы изогнулись в подрагивающей улыбке, и он пробормотал:       — Мой король…       Мобэй облегченно улыбнулся. С души упало не меньше тысячи камней, а внутри все распустилось от радости. «Получилось». Часть его крови прижилась и теперь принадлежала Цинхуа, бережно охраняя его жизнь.       А в следующее мгновение произошло нечто совершенно неожиданное. Цинхуа всхлипнул, закинул руки Мобэю за шею, и, переполненный чувствами, поцеловал его.       Мобэй замер, не отвечая и не отталкивая, а Цинхуа вдруг пришел в себя и резко отстранился, с новым шоком смотря на своего короля, словно только что осознал, что сделал.       — А… Я, я, не хотел!.. — пискнул Цинхуа. Чувствуя на себе прожигающий взгляд демона, Цинхуа жутко смутился и попытался слезть с коленей короля, но Мобэй оказался быстрее.       Он подался вперед, схватил Цинхуа в охапку и впился в его бледные губы новым поцелуем, жарким, ненасытным, показывая Цинхуа всё, что он чувствовал в этот момент, всё, что скрывалось в его душе столь долгое время. Цинхуа поначалу растерялся, но страсть Мобэя, перешедшая в мягкий, но терпеливый напор, заставила Цинхуа растаять и отпустить себя в поцелуй, прижимая Мобэя к себе в ответ.       — Не хотел? — с долей издевки ласково спросил Мобэй, убирая мешающие Цинхуа волосы. Тот залился краской и спрятал голову на груди у Мобэя.       — …Я солгал, мой король, — донеслось до демона приглушенным шепотом.       Мобэй тихо рассмеялся и переместился, помогая им обоим встать. Цинхуа охнул, припадая на не до конца вылеченные ноги, и Мобэй, не задумываясь, бережно поднял его на руки. Цинхуа вскрикнул и тут же воспротивился, но Мобэй не слушал — довольный, словно насытившийся тигр, он легко понес своего человека прочь из ледяного дворца. Ему было всё равно, что где-то там, в зале, остался остывать хладный труп его дяди, что во вражеской армии, бушующей сейчас в его дворце, будучи лишенной магической подпитки хозяина, наверняка наступил разлад, создавая ещё больший хаос на поле брани. Единственное, что было важно сейчас — это живой и невредимый Цинхуа в его надежных объятиях.       По причине невероятно хорошего расположения духа Мобэй, переместившись в свой дворец, расправился с остатками ретировавшейся в суматохе вторженцев быстрее, чем они того заслуживали. Сначала он вернул Цинхуа на нижние этажи, где уже потушили огонь и восстановили защитное поле, пообещав, что скоро вернется, а потом с холодной мрачной уверенностью отправился вершить кару. С десяток обезумевших вторженцев потоком устремились прочь, спотыкаясь о тела товарищей, беспокоясь только за свои жалкие жизни, но одного приказа Мобэя было достаточно, чтобы верные королю демоны настигли их и безжалостно добили. Закончив с ними, Мобэй вернулся в свои покои. Он решил, что Цинхуа пока побудет там, под его личным контролем.       Мобэй ни в коем случае не желал, чтобы после всех пережитых событий Цинхуа утруждал себя. Именно поэтому он самолично занялся осмотром и лечением всех его повреждений, как только насильно уложил того в свою постель, и распорядился об ужине. Через какое-то время Цинхуа, ещё недавно боровшийся с ядом в стане врага, вылечившись, принял горячую ванну, выпил горячую рисовую кашу и с блаженством небожителя раскинулся на постели. Мобэй не отходил от него ни на шаг — выйдя из комнаты только на то время, пока Цинхуа отмокал в горячей воде — и сейчас сидел на постели, сцепив руки, с умиротворением внутри поглядывая на довольного Цинхуа.       — Теперь в тебе течет моя кровь.       Цинхуа, сонно нежившийся в постели, тут же посерьезнел и сел перед своим королем на колени. Его тело закрывал один только легкий халат, поэтому Мобэй старался смотреть ему только в глаза.       — Этот Цинхуа не может выразить словами, насколько ценен ваш поступок, — с искренностью сказал Цинхуа, глубоко поклонившись. — Этот никчемный слуга просит прощения за то, что его величеству пришлось пойти на этот шаг. Он не заслуживает такой милости своего короля. Простите.       Мобэй глядел-глядел на взволнованного Цинхуа, комкающего свои одежды, и внутри растекалось что-то непривычное, но очень и очень приятное.       — Этот король готов отдать тебе всё, что угодно, — тихо и очень серьезно проговорил Мобэй, ловя изумленный взгляд Цинхуа и буквально чувствуя, как быстро забилось чужое сердце. — Украшения, деньги, земли. Цинхуа стоит только попросить.       — Н-но этому Цинхуа ничего не нужно, — всполошился тот, и, когда увидел на лице Мобэя разочарование пополам с горечью, всполошился ещё сильнее: — То есть, нет! Цинхуа очень рад вниманию своего короля. Он… Я хотел сказать, мне стыдно просить больше того, что уже есть, — смутился он и нерешительно дотронулся кончиками пальцев до ладони Мобэя. Мобэй взял чужие пальцы в свою руку, легонько сжимая, и Цинхуа зажмурился. — А ещё, я… Правда не солгал тогда. Мой король, я не солгал. Я правда хотел поцеловать вас.       Словно желая подтвердить свои слова, Цинхуа подался вперед и клюнул Мобэя в уголок рта. Мобэй раздраженно выдохнул, досадуя на то, что Цинхуа так быстро отстранился, поэтому сам подался вперед, сминая мягкие губы. Цинхуа сладко застонал, притягивая Мобэя ближе, и тот улыбнулся сквозь тягучий поцелуй, в который оба вложили свои самые искренние чувства. Их поцелуй сменился другим, а потом ещё одним, стоило Цинхуа, набравшись смелости, во вздохах начать шептать «Ещё. Хочу ещё». Мобэй, конечно, не мог отказать этим просьбам. Когда они оба почувствовали жар, растекающийся внизу тел, Цинхуа мужественно посмотрел ему в глаза, держа его лицо в своих ладонях, и прошептал:       — Я хочу полностью принадлежать моему королю.       Мобэй замер.       — Ты…       — Мой король, — в голосе послышалась дрожь, и Цинхуа положил чужую руку на свой живот. — Вы хотели бы… сделать этого Цинхуа… Своим?       — Ты уверен? — в голосе Мобэя зазвенела надежда.       — Абсолютно, — твердо ответил Цинхуа.       Не размышляя ни секунды, Мобэй опрокинул Цинхуа на постель, и тот тихонько засмеялся. Этот смех окончательно растопил сердце ледяного демона. Мобэй принялся осыпать лицо Цинхуа мелкими поцелуями, перебирая шелк волос меж пальцев, а Цинхуа довольно жмурился и обнимал Мобэя за плечи, позволяя делать всё, что тому вздумается. А Мобэй не торопился. Он сполна наслаждался свободой действий, исследуя каждый сантиметр открытой нежной кожи. Тонкий слой халата легко соскользнул с точеного плеча, когда Мобэй распахнул полы одеяний, открывая себе вид на прекрасное тело своего человека. Тот, стесняясь своей наготы, быстро отвел взгляд от созерцания Мобэя, пожирающего его глазами, но и не думал противиться; он лишь подавил волнительную дрожь, когда руки Мобэя заскользили по его стану.       Обнаженный, нежный Цинхуа очевидно смущался голодных взглядов Мобэя — это смущение проступало легкой розовой краской на щеках и шее, плавно перетекающей на тонкие ключицы. От простых ласк Цинхуа сначала замирал, краснел сильней, но, в конце концов, расцветал чувственным возбуждением, заставляющим ноги раскрываться, а пальцы на руках — судорожно комкать простыни. С тихими стонами и сладкими вздохами Цинхуа совсем скоро начал позволять всё более и более откровенные ласки.       Мобэй постепенно спускался ниже. Когда его руки аккуратно обхватили вставший нежно-розовый член Цинхуа, тот дернулся, а когда Мобэй накрыл его своим ртом — громко всхлипнул, закусив губу. Мобэй был рад применить знания, добытые на «тренировках» в Царстве снов, поэтому сейчас был твердо намерен возвести Цинхуа до девятых небес. А Цинхуа, даже просто созерцая Мобэя, нависающего над ним, уже был готов взорваться наслаждением. Совсем скоро пальцы его ног заскользили по простыням, борясь с судорогой, а из горла вылетел хрип, перешедший во вскрик. Цинхуа быстро кончил, а Мобэй отстранился, слизывая остатки белесой жидкости на губах. Его собственный член гордо стоял, уже совсем твердый. Цинхуа, зачарованный потрясающим видом Мобэя, смотрящего на него с любовью и нежностью, поднялся к нему и, с горящими от волнения глазами, прошептал:       — А давайте… У стены, мой король.       Мобэй удивленно моргнул.       — Ты этого хочешь?       Цинхуа яростно закивал, заливаясь краской, и Мобэй, усмехнувшись, первым поднялся с кровати, протягивая Цинхуа руку. Тот аккуратно принял ее, и, спотыкаясь, дошел с Мобеем до ближайшей стены. Закинув руки за шею Мобэя, Цинхуа прижался носом к чужой шее.       — Этот преданный слуга полностью в ваших руках.       Мобэй довольно загудел, вновь припадая к Цинхуа в поцелуе, словно жаждущий воды странник — Мобэй никак не мог насытиться, вновь и вновь возвращаясь к мягким устам. Он прижал Цинхуа к стене бедрами, сталкивая их тела, и Цинхуа, пробормотав что-то Мобэю в рот, коснулся пальцами их соприкасающихся членов. Мобэй положил свою руку поверх его, заставляя обхватить, направил их руки, усиливая давление, и в порыве укусил Цинхуа, но тот, кажется, не был против. Движения становились быстрее и резче, но Мобэю, вкусившему запретный плод, становилось мало. Хотелось больше. Чувственнее. Именно поэтому Мобэй остановился, чуть не доведя Цинхуа до очередного пика, и мягко развернул к себе спиной.       Сильная рука прижала человека к стене, заставив упереться в прохладную стену двумя ладонями. Цинхуа дернул голову вбок, сквозь упавшие на глаза волосы глядя на Мобэя чуть испуганно, пристально, но с пробивающимся на поверхность зрачков возбуждением. Мобэй провел рукой по прогнутой пояснице Цинхуа, сминая шелковый халат, и задернул ткань далеко наверх, оглаживая четкие изгибы лопаток. У Цинхуа задрожали руки — он ткнулся лбом в стену, удерживая себя в вертикальном положении, и кусал губы. Мобэй хмыкнул, склонил голову и прошелся укусами-поцелуями от острого загривка до твердого копчика. Руки всё время поддерживали стройное тело у ребер, чтобы Цинхуа не скатился вниз, и иногда оглаживали грудь, задевая мягкие соски. Губы явственно ощущали мелкую дрожь, иногда пробивающую чужое тело, и это медленно сводило с ума.       Мобэй стянул с рук Цинхуа мешающие одеяния. Он запустил одну руку в пах Цинхуа, аккуратно обхватывая твердую плоть, и начал осторожно двигать пальцами вверх-вниз, боясь спугнуть своего человека более активными действиями. Однако Цинхуа, похоже, совсем не боялся. Облизнувшись, он ткнулся лбом в стену и слегка покачал ягодицами, словно завлекая. Мобэй рыкнул и вцепился в точеные, словно нефрит, бедра, оставляя на них красные следы, подобные росчеркам каллиграфа-скорописца.       Мобэй погрузил один палец в сердцевину подрагивающей дырочки Цинхуа. Рядом не оказалось увлажняющей мази, поэтому Мобэй воспользовался смешанной влагой своей слюны и смазки Цинхуа, капающей с его члена. Цинхуа сжал ладони в кулаки и тихо застонал, потом, как смог, повернул голову и с влажным взглядом посмотрел на Мобэя так, что у того внизу заметно дернулось. Мобэй незамедлительно подался вперед, утянув Цинхуа в поцелуй, заставив того прогнуться ещё сильнее и застонать в полураскрытые губы.       Совсем скоро последовал и второй палец, а затем — третий. Мобэй развел пальцы ножницами внутри Цинхуа, заставив того съежиться от мелкой дрожи и низко опустить голову с жалким стоном. С трудом вошёл и четвёртый, но Мобэй терпелив. Внутри уже было влажно от слюны, пальцы скользили легко, несмотря на рефлекторные сжатия стеночек. Мобэй не мог наглядеться. Нежная розовая хризантема подрагивала каждый раз, когда её покидали пальцы, словно моля их вернуться обратно, а тело Цинхуа мягко выгибалось с каждым выверенным скольжением внутрь.       — Мой король, пожалуйста, — еле слышно пробормотал Цинхуа, — я больше не могу…       Мобэй раздвинул половинки ягодиц, касаясь манящей пульсирующей дырочки кончиком языка. Цинхуа вскрикнул и спрятал лицо в руках, кое-как привалившись к стене.       — Мой король!       — Я услышал тебя, — низко ответил Мобэй, опуская руку к своему достоинству и размазывая большую каплю смазки по твердому стволу, другой рукой поглаживая чужую белую спину. Глубоко выдохнув, сдерживая себя, он коснулся мягкого прохода Цинхуа, готовясь войти. Тот вдруг резко обернулся и быстро положил свою руку на руку Мобэя, покоившуюся на его пояснице. В чужих глазах демон прочитал страх.       — Я хорошо тебя растянул. Больно не будет, — Мобэй мягко улыбнулся и аккуратно провел другой рукой по скуле Цинхуа в успокаивающем жесте. За последнее время экспериментов во сне Мобэй успел примерно понять, как можно успокоить страх Цинхуа. Если демонам никогда не понадобится ласка или успокаивающий шепот, то его Цинхуа определенно без этого было никак. Цинхуа всхлипнул и прижался к его твердой ладони.       — Я хочу, чтобы тебе тоже было приятно, — прошептал Мобэй перед тем, как накрыть своими губами рот Цинхуа, чтобы поймать его дыхание, когда его член будет распирать нежную дырочку первым движением вперед. Он толкнулся внутрь, и Цинхуа вскрикнул в поцелуй, но Мобэй не прекращал целовать мягкие губы, выпивая чужой первый мучительный стон. Цинхуа напрягся, и Мобэй надавил на поясницу сильнее, пока входил в его тело. Он дошел только до половины, когда Цинхуа ощутимо задрожал и сжался, не пуская его дальше.       — Не сжимайся, не бойся, — быстро пробормотал Мобэй, сцеловывая влагу от слез на чужих щеках.       После череды долгих, терпеливых поцелуев Цинхуа начал понемногу расслабляться, чем Мобэй и воспользовался. Крепче сжав узкие бедра, он с низким стоном толкнулся вперед, медленно, отвоевывая сантиметр за сантиметром. Когда удалось дойти до конца, Мобэй остановился, давая привыкнуть к себе, и переключился на шею Цинхуа, оставляя на ней легкие влажные поцелуи и покусывания, царапая клыками нежную кожу.       Сложно, безумно сложно было не поддаться демоническому «Я», которое, рыча и скалясь, требовало кусаться до крови и вбиваться до потери пульса, а потом кончать, кончать внутрь, много, сильно, и поставить красную метку, навсегда делая своим. Мобэй держался из последних сил, считывая языком неровный пульс на покрасневшей шее Цинхуа, с безумным довольством ловя волны сокращений на своем члене внутри жаркого нутра. Схватив истекающий влагой горячий член Цинхуа в плен контрастно прохладных пальцев, он оттянул верхнюю плоть и вжал большой палец в маленькую дырочку, чем выбил новый истеричный всхлип из чужой глотки. Цинхуа задрожал в его руках, впиваясь ногтями в свои ладони, и выгнулся до предела, насаживаясь сильнее возможного и откидывая голову.       — М-м… Мой король, прошу!..       Мобэй выполнил немую просьбу и начал медленно вбиваться в податливое тело, подгоняемый сладкими всхлипами Цинхуа на каждый сильный толчок. Цинхуа явно смущался громких пошлых звуков, раздающихся при единении их тел, но Мобэя это, наоборот, только воодушевляло. Он оторвался от легких укусов и уткнулся лицом в мягкий изгиб шеи, переходящий в плечо, вдыхая одуряюще приятный и невероятно постыдный запах разгоряченного тела, и вдруг почувствовал острую необходимость кое-что услышать.       — Имя, Цинхуа, — прорычал Мобэй, и глаза заполыхали синим. В комнате будто бы похолодало на пару градусов, но это ничуть не охладило жара между их телами — наоборот, только дало прочувствовать его сильнее. Мобэй начал увеличивать темп, и Цинхуа выдавил судорожный вскрик.       — Имя! Назови меня по имени, — настойчиво повторил Мобэй, прихватывая Цинхуа зубами за загривок. — Кто твой король?       — Вы… Ты, Мобэй, мой король, — у Цинхуа все в голове смешалось, сил оставалось только на то, чтобы цепляться за стену перед ним и за вбивающиеся в него бедра Мобэя сзади.       Мобэй оказался явно удовлетворен даже таким сбивчивым ответом. Цинхуа окончательно перестал сжиматься, раскрыв свою вожделеющую сущность, и бесстыдно стонал, чем кружил голову Мобэю. В награду за послушание Мобэй прошептал в его ухо нежную похвалу, обхватил его тело обеими руками, вжимаясь носом в мягкие черные волосы, и сменил темп на более спокойный, но от того не менее возбуждающий. Мобэй тянул удовольствие, распаляя их тела, и перед каждым новым толчком Мобэй выходил полностью, иногда дразняще проскальзывая членом между мягких половинок, и специально менял ритм, делая его движения непредсказуемыми. А Цинхуа, казалось, уже выбился из сил. Его стоны уже совсем бесконтрольно вылетали из его рта, а руки потеряли способность удерживать себя.       Мечтая увидеть его лицо, Мобэй подхватил Цинхуа под грудной клеткой, одним движением опрокинул на королевскую постель, устеленную мехами и шелком, и навис над своим милым, бесстрашным Цинхуа, который смотрел на него смиренно и бесконечно преданно.       — М-мой… Мобэй, — застенчиво, но решительно произнес Цинхуа, и благодаря этой его запинке Мобэй понял, как ему определенно точно хочется, чтобы Цинхуа называл его впредь. Глаза Цинхуа сверкали то ли от непролитых слез, то ли от бушующих эмоций. — Мой король, я… Знаешь ли… Я люблю тебя больше жизни, — дрожащим голосом беспомощно выдохнул он, обвивая Мобэя за шею и притягивая для поцелуя. Демон, задохнувшись на мгновение, поддался, наклонился вперед, и…       …Обильно кончил, резко просыпаясь в своей постели. Он подорвался и застыл, упираясь руками по обе стороны от себя, всей кожей ощущая непривычный жар, с каждым толчком сердца разливающийся по всему телу. Семя остывало на коже, от неуклюжих движений размазывалось на белой постели. Вернулась ясность ума, и Мобэй почти впал в ярость, закрывая лицо сгибом локтя, когда упал обратно на подушки и вернул отброшенные шелка на тело.       Это был… Сон?       Очередная игра его воображения, которая была так похожа на реальность. Не было никакого похода. Не было никакого похищения Цинхуа из дворца. Не было проведенной с ним ночи. Не было и признания…       — Мой король?       Мобэй явно услышал голос Цинхуа, и его тело вдруг резко задеревенело. Он медленно повернул голову на звук и уставился на человека, стоявшего в дверях его опочивальни.

***

      Шан Цинхуа, правда, и не думал заходить в спальню своего короля. Не думал и не хотел — но его звали, и как же можно ослушаться? Мобэй Цзюнь определенно повторял его имя — это было слышно даже за стеной, разделяющей их комнаты, и если на зов не откликнуться, появятся закономерные последствия, а проблем Цинхуа уж точно не хотел. Если его позвали — и не важно, в середине дня, или в середине ночи, как сейчас — прийти нужно было обязательно, и разве кто-то когда-либо спрашивал мнения этого никчемного слуги, старика Шан Цинхуа?       Тихонько бурча себе под нос, Цинхуа быстро вскочил с постели, накинул поверх ночных одеяний только один слой верхних одежд, и, даже не потрудившись собрать волосы и подвязываясь поясом уже на ходу, поспешил в покои Владыки севера.       Вчерашний день оказался довольно тяжелым для его короля — к концу дня тот, хоть и не подавал виду, валился с ног от усталости, потому упал на постель прямо в одежде. Тогда Цинхуа собственноручно раздел Мобэя (заставляя себя сделать это как можно быстрее — зачем он вообще придумал, что демоны любят спать только голышом?!) и уложил его спать, а потом и сам отправился в постель. Однако, с тех пор прошло всего несколько часов — так что же могло потребоваться Мобэй Цзюню?       Теряясь в догадках, Цинхуа сделал шаг за порог, натянул улыбку, и, успев бодро произнести только «Мой-», осекся, вмиг превратившись в изваяние. Мобэй Цзюнь… Спал. Спал, кстати, будучи донельзя возбужденным — гигантский Нефритовый столп гордо стоял, поднимая шелк на паху.       Мобэй спал и жарко стонал его имя во сне.       Цинхуа, бледный настолько, словно вот-вот испустит последний вздох, быстро отступил на целый чжан, прячась в тень дальнего угла и молясь всем богам, чтобы не разбудить Мобэй Цзюня. Совершенно очевидно, что Мобэй звал его только во сне и на самом деле даже не осознавал, что делает! И ладно, если бы можно было просто забыть и тихонько уйти. Была одна существенная проблема. Если защитный барьер на входе в комнату всегда свободно впускал его, поскольку Цинхуа часто звали по каким-нибудь поручениям, то выпускал только с разрешения Мобэй Цзюня, а если попытаться прорваться насильно, барьер тут же отправит предупреждающий сигнал хозяину замка, чем точно прервет его сон. Цинхуа покрылся холодным потом, решительно не понимая, как поступить. Вот уж попал, так попал!       Шан Цинхуа сосчитал до десяти и обратно, пытаясь успокоиться и придумать выход из сложившейся ситуации. В голове промелькнула сразу сотня вариантов. Телепортироваться? Никак — слишком мало духовных сил, да и на территорию дворца, как потом вспомнил Цинхуа, наложен запрет мгновенных перемещений. Спрятаться под стол? Что? Да, Цинхуа уже делал так во время первых дней прислуживания тогда ещё Его Высочеству Мобэю, но как это поможет в данной ситуации? Остаться на месте и молчать? Тогда его, тупо смотрящего на голого короля, который даже не звал его по-настоящему, по пробуждении просто уничтожат за подсматривание. Остаться на месте и растолкать, притворившись, что переживал за короля? Вряд ли это привело бы к иному результату. Как бы усиленно Цинхуа не цеплялся за разные варианты, которые могли в теории помочь избежать гнева пробудившегося Мобэя, все они так или иначе привели бы его к смерти.       Отметая в голове идею за идеей, Цинхуа машинально уставился на предмет своих страданий. Распростертый на постели, обветрившимися губами взбудораженно повторявший — о боже! — «Цинхуа, Цинхуа», Владыка севера представлял собой воплощение сильной, но такой уязвимой красоты, которой король обладал только во время сна. В нем всё было прекрасно: разметавшиеся черные волосы невероятно ярко контрастировали с белыми простынями, тонкие брови хмурились совершенно очаровательно, грудная клетка вздымалась быстро и чувственно… Не говоря уже о высоко стоявшем Нефритовом столпе, очертания которого были отчетливо видны за полупрозрачной материей — его Цинхуа так же, как своего хозяина, не кривя душой, мог бы назвать произведением искусства.       Глядя на эту великолепную развратную картину, Цинхуа медленно покрывался краской, в ушах поднимался грохочущий шум. Как бы он ни страшился скорой расправы, он не мог не поддаться восхищению, глядя на своего короля с совершенно новой стороны. Цинцю был прав — Цинхуа определенно не прописывал его в отношениях с кем-либо в оригинальном романе, следовательно, никаких записей о его сексуальной силе в природе просто не существует, но то, что предстало его глазам сейчас, было похоже на то, что он мог бы описать. Если одним словом — то это было бы «Секс». Чистый секс.       И да. Цинхуа давно признался самому себе, что был окончательно и бесповоротно влюблен. Если задуматься, когда это случилось, придется отмотать время аж на целую жизнь назад. Цинхуа помнил, что ещё во время написания романа питал к персонажу Мобэя положительные чувства, восторгаясь его характером и силой. Сейчас, спустя энное количество лет, ничего не поменялось, а наоборот, лишь усилилось. Цинхуа был горд и польщен тем фактом, что находился подле своего Короля, но одновременно был погружен в печаль, понимая, что все его нерастраченные чувства по отношению к Мобэй Цзюню могут быть выражены только в беспрекословном подчинении и ни в чем большем. Однако… Тут Цинхуа вспомнил их с Цинцю разговор о том, что Мобэй тоже был неравнодушен к Цинхуа. С этой мыслью в уши залетел очередной стон любимого голоса, и Цинхуа задрожал, не смея верить. Он боялся верить, пока Мобэй сам ему не скажет.       Когда Мобэй особенно громко вздохнул и неосознанно двинул бедрами вверх в совершенно очевидном движении, Цинхуа сдавленно пискнул и рухнул на корточки, пряча глаза в ладонях. Нет, эта ситуация прикончит его даже быстрее, чем тяжелая рука Мобэя! И тем не менее, его пальцы слегка раздвинулись, открывая глазам щели, чтобы продолжать тайно наблюдать за разворачивающимся перед ним постыдным действом.       Его король вновь двинул бедрами вверх: крепкие мышцы налились силой, поднимая таз выше, Нефритовый столп несгибаемым жезлом потирался о нежный шелк, с каждым новым движением испуская всё больше влаги. Рот Мобэя приоткрылся, меж острых зубов скользнул язык. Сильное тело, еле прикрытое тканью, было красиво изогнуто, и острые розовые соски тянулись вверх на быстро поднимающейся и опадающей широкой груди. Через пару мгновений грудь вдруг задержалась на подъеме, веки, опушенные ресницами, дрогнули, и внушающий благоговение Нефритовый столп, дернувшись, излился, сопровождаемый длинным низким стоном Мобэя. Цинхуа забыл, как дышать.       Несмотря на то, что Цинхуа отлично знал, что такое извержение семени, поскольку сам был мужчиной, и несмотря на то, что много раз видел подобное у других мужчин на непотребных сайтах, собирая информацию для своего романа, да даже невзирая на то, что сам он был порядком развращенной натурой — что уж говорить, если его собственный ник гордо звучал как «Самолет, пронзающий небеса»! — Цинхуа был ошеломлен. Мало сказать, ошеломлен — кажется, он уже никогда не сможет смотреть на Мобэя по-прежнему. Ни одно из его опытных наблюдений не заставляло его чувствовать себя так… Потрясающе. В собственных штанах уже давно стояло, но слава всем богам, одежда отлично все скрывала. Цинхуа похлопал себя по щекам, разгоняя стыд по телу, и пообещал самому себе, что сохранит увиденную картину глубоко-глубоко, в самом сердце, чтобы иногда — да-да, совсем изредка — вспоминать и втайне ей поклоняться.       Вдруг Мобэй дернул головой, и Цинхуа вздрогнул — кажется, он вот-вот проснется. И верно — через считанные мгновения тело демона резко пришло в движение: ноги запутались в покрывале и простынях, руки поджались, плечи напряглись; Мобэй вскинулся и судорожно вздохнул полной грудью, распахнул глаза и уставился в никуда.       В этот момент Цинхуа понял, что если сейчас же не найти ответ на вопрос «как-показаться-Мобэю-и-не-умереть», то будет слишком поздно. За считанные мгновения он отринул бессмысленные варианты, оставив только «молчать» или «позвать». Оба эти варианта он вновь расценил, как «самоубийственные», так что было уже плевать. Мобэй уже успел очнуться от наваждения, глухо застонал и упал на кровать, всё ещё не замечая Цинхуа. Цинхуа максимально медленно и незаметно поднялся обратно на ноги, оставаясь в тени. Мобэй стиснул челюсти, закрывая глаза сгибом локтя, и атмосфера вокруг него мгновенно потяжелела. Цинхуа, осознав, что каждая секунда — на вес золота, решился.       — Мой король?       Тело Мобэя, казалось, налилось свинцом. Медленно, очень медленно Мобэй Цзюнь повернул лицо в сторону звука, и Цинхуа наткнулся на две чудовищно острых льдинки, застывших в холодных синих глазах.       Он мысленно возжег две ритуальные палочки — одну за себя, а другую — за свою бесславно пропадавшую девственность. Пусть за все свои две жизни он накатал более десяти миллионов слов не самого благопристойного содержания, его подарок, даруемый другому лишь раз в жизни, никому до этого момента не сгодился, да и, видимо, не сгодится. С принятием этого факта натянутая улыбка далась ему немного проще. Умирать, так с песней!       — Что… Что ты тут забыл? — Мобэй пока не успел по-настоящему разозлиться, потому что пока только оценивал ситуацию.       — Мой король звал меня, поэтому этот слуга и появился, — покорно отвечал Цинхуа с глубоким поклоном.       — Я… Звал? Тебя? — Мобэй моргнул пару раз. Накал в воздухе немного снизился. — И ты пришел?       — Этот никчемный Цинхуа не солгал! — поспешил уверить Цинхуа. Король на этих словах как-то дернулся, но Цинхуа этого не заметил — он отчаянно старался не смотреть ему в глаза, потому упирался взглядом в пол, как подобает настоящему слуге. Но получалось это как-то так себе. Взгляд по какой-то причине так и норовил упасть на идеально очерченный пресс, и руки, и… — Король так часто и жалобно звал этого Цинхуа, что он просто не мог не прийти на зов сразу, как только его услышал!       Мобэй настолько удивился, что даже проигнорировал слова «жалобно звал». Осмысливая сказанное, Мобэй о чем-то задумался, и, когда он пришел к какому-то своему выводу, его лицо приняло крайне смешанное, нечитаемое выражение.       — Так ты… Пялился на меня всё время, пока я не проснулся?       — Цинхуа бы не посмел! — будучи пойманным с поличным, всё равно бессовестно соврал Цинхуа, и, чуть не зарыдав, бросился на колени. Мобэй, однако, за долгие годы прислужничества человека успел прикипеть к его привычкам. Он смог предугадать и это движение, а потому рявкнул:       — Не сметь падать ниц без разрешения!       — Есть! — мгновенно вытянулся Цинхуа, в этот раз насильно заставив себя смотреть в пол.       Какое-то время оба варились в тягучей атмосфере жуткого страха одного и сдерживаемой ярости другого. В конце концов Мобэй устало махнул рукой и, на удивление, мягче, чем обычно, бросил:       — Долой с глаз моих.       — Воистину, мой король самый великодушный из всех… — забормотал Цинхуа, не помня себя от упавшего на голову счастья, и попятился назад, все еще не поднимая головы. Барьеру слов короля было достаточно, и он пропустил человека.       — Исчезни, — тон голоса Мобэя, успевший вновь обернуться ледяными колючками, заставил Цинхуа ретироваться со скоростью молнии.       Когда Цинхуа, наконец, покинул королевские покои, Мобэй смог снова откинуться на подушки, выпуская накопившийся воздух из легких. Этот сон, определенно, зашел дальше, чем любые предыдущие. Он казался слишком… Реальным.       Мобэй вытянул руку в воздух и сжал кулак, словно поймав тень своих мыслей. Не колеблясь, он притянул кулак к лицу и невесомо коснулся сомкнутых пальцев губами.       «Когда-нибудь… Я докажу тебе, — клятвенно подумал Мобэй, благоговейно отпуская свое обещание из крепкой хватки пальцев. — Докажу свою искренность и свои намерения. Только подожди. Только полюби меня в ответ. И тогда я тоже смогу открыто сказать тебе…»       — …Что тоже люблю, — продолжил он вслух, сглатывая. — Люблю больше жизни. Мой Цинхуа.       Цинхуа, прислонившись к двери в спальню Мобэя с обратной стороны, сдержал судорожный вздох. Он всё услышал. Значит, правда. Всё правда.       Мобэй. Его. Любит.       Это нужно как следует обдумать. Безуспешно успокаивая свое непослушное сердце, Цинхуа оторвался от двери и на негнущихся ногах побрел обратно к себе в спальню, желая и одновременно не желая знать, какой же сон все-таки видел Мобэй.

***

      — Мэнмо?       — Да, владыка.       — Справился ли ты с тем заданием, что я тебе поручил?       — Да. Я проверил состояние сновидений Мобэй Цзюня и пришел к выводу, что кое-какая деликатная неприятность у него есть. Его сны довольно… Необычны, но, кажется, вся проблема в том, что у него не хватает воображения. И терпения. Я выделил немного больше сил в этот раз, чтобы улучшить состояние его снов.       — Отлично. Спасибо, Мэнмо. Мне проконтролировать их ход, чтобы убедиться, что всё в порядке?       — О нет, владыка, не стоит, поверьте. Его сны теперь в полном порядке.