Часть 2
1 декабря 2020 г., 21:37
Примечания:
Всем привет, и с первым днем зимы вас!!~~ Самое то, чтобы выкладывать продолжение истории про демона льда и снега и его горячо любимого человека, ахах, не прошло и сотни лет 😂
пы.сы.: всех неравнодушных, помечающих ошибки в пб, целую в щечки!!
«Люблю больше жизни. Мой Цинхуа».
Та ночь, когда Шан Цинхуа подслушал слова признания Мобэй Цзюня, сотворила с влюбленным заклинателем что-то странное. Он стал жутко рассеянным — в два раза больше обычного! — и постоянно витал в облаках, беспрестанно спотыкаясь о воздух и глупо улыбаясь, как распоследний дурачок. Все обитатели дворца Мобэя только головами качали да посмеивались над ним втихомолку, а Цинхуа всё было нипочём. Его глупое влюбленное сердце посмело поверить, что Мобэй Цзюнь его и правда… Любит. А всё остальное — неважно. О-о-о, об этом даже думать было стыдно!.. Стыдно, а как сладко и приятно! Готовка простецкой лапши через день? Её сервировка Мобэем прямо у Цинхуа в покоях с горделиво поднятой головой? Совместные мотания «по делам», которые были похожи на свидания в разные — и почему-то всегда очень живописные! — уголки Царства Демонов? Всё встало на свои места. Теперь Шан Цинхуа понимал, что его ледяной король пытался за ним ухаживать! У-ха-жи-вать… При одном упоминании об этом слове Цинхуа хватался за сердце и пил настойку из местного успокоительного корня. Даже не подозревая об этом, Цинхуа ходил на сви-да-ни-я со своим королем на протяжении вот уже нескольких месяцев! И получал самые настоящие подарки, навсегда, насовсем, только для него одного, из самых любимых на свете рук… Теперь Цинхуа с должным вниманием принимал ухаживания Мобэй Цзюня, без труда находил двойной смысл в просьбах «остаться поработать подольше» и жутко смущался каждого случайного прикосновения к своему королю при передаче бумаг и других предметов. Дошло до того, что всё время, работая или же отдыхая в компании Его Величества, Шан Цинхуа краснел, как лихорадочный, и холодная рука Мобэя, трогающая его лоб всякий раз, когда он заливался отчаянным румянцем, ничуть не ослабляла симптомы его горячей влюбленности. — Шан Цинхуа. Шан Цинхуа очнулся от созерцания жирной кляксы, оставленной кончиком кисти на свитке посреди отчета, и уставился на холодные синие глаза. — Заболел? — хмуро спросил Мобэй Цзюнь, с недоверием глядя на безнадежно испорченный отчет. — Я уже давно болен, мой король, — тихо посмеялся Шан Цинхуа, не в силах унять устремившуюся в лицо кровь, из-за которой он, вероятно, выглядел краснее спелого яблока летом. — Это лечится? — Боюсь, нет, — широко улыбнулся Шан Цинхуа. Всё в порядке. Без этой болезни не было бы смысла жить. Цинхуа потребовалось ещё пять раз повторить его королю, что он не умрет, и два раза остановить его от попыток отправиться на поиски лекарства, чтобы тот успокоился. А ещё Цинхуа наконец-то понял, что пристальные взгляды Мобэя, что пускали по спине стайки мурашек, на самом деле не несли с собой пожелания смерти. Хоть они и были достаточно долгими и прямолинейными, чтобы заставить Цинхуа обливаться потом от напряжения, на самом деле они были… Изучающими. Какие бывают у влюбленных. Стоило Цинхуа в кои-то веки поднять глаза, чтобы встретить внимание своего короля лицом к лицу, как многое становилось таким понятным, что его пробивало на смех! И как он раньше не догадался! Чего же он раньше боялся! В отличие от прежнего себя, который испытывал постоянный страх, почувствовав на себе такие взгляды, Цинхуа нынешний ждал их. Едва почувствовав шевеление на затылке, он резко оборачивался, взволнованный, с пробивающейся на поверхность зрачков радостью, и вот тогда вдруг начал замечать кое-что ещё. Что-то, ради чего не жалко было погибнуть дважды, а то и трижды. То было… Еле заметное смущение, что овладевало Мобэй Цзюнем, когда Цинхуа, что прежде редко смотрел на него в ответ, перехватывал его внимательный взгляд. Смущение. На лице его холодного, неприступного, возвышенного короля. Появляющееся из-за того, что его ловили за столь пристальным разглядыванием! О, какое искрящее веселье охватывало Цинхуа, когда ему удавалось вызвать столь редкую для ледяного демона эмоцию! Стоило ли говорить, что осознание подобной власти над своим королем возносило Цинхуа на небеса! Мобэй Цзюнь, встречая ответный пытливый взгляд человека, поначалу замирал, как пойманный на слежке хищник, величественно прикрывал глаза, пряча за ними что-то своё, и только после отворачивался, взмахивая полами темной накидки. Его смущение было совсем не заметно неопытному глазу, но представало в наибольшей степени очевидным для самого Цинхуа, чья дрожащая душа готова была вылететь из тела от восторга. То внимание, которым был столь щедро одарен Шан Цинхуа, было похоже на воздаяние за все муки, которые когда-либо выпадали на его потрепанную невзгодами и замызганную неудачами шкурку. А осознание, что за ним стоит что-то особенное, что-то, что казалось вечному неудачнику-Шану лишь недосягаемым плодом его самых сокровенных чаяний, просто кружило голову. Засыпая, Шан Цинхуа искренне и, стоит признать, довольно позорно для бессмертного заклинателя пищал в подушку, но ничего не мог с собой поделать. И какую бы серьезную взбучку Мобэй Цзюнь не вздумал ему устроить за невыполненное в график задание, как бы холодно и тяжко ему не было в ледяном дворце, Цинхуа, несмотря ни на что, чувствовал себя просто отлично. Он ведь никогда не ощущал себя любимым. А сейчас… Купался в тихой, ненавязчивой ласке, которую его король так мило пытался проявлять, и не верил, что это происходит на самом деле. Казалось, лучше и быть не может! Но… В один момент что-то кардинально поменялось.***
— Мой король, желаете сегодня посетить западные границы вместе с этим слугой? — Нет нужды, пойду в одиночку. — Мой король, не хотите взглянуть на подати, полученные от кочевых вассалов этим утром? — Сам разберусь. — Мой король… — Позже. Первые предупреждающие звоночки Шан Цинхуа получил через три месяца. В тот день, когда они с Мобэй Цзюнем планировали посетить Лес Танцующих Фей, чтобы провести переговоры с лесным королем, а затем полюбоваться ледяными озерами, известными на всё Северное Царство, Мобэй Цзюнь сослался на занятость и приказал Цинхуа отправляться в путешествие одному. В следующий раз, когда Цинхуа, занимаясь документами в кабинете Мобэй Цзюня, почти привычно коснулся его ладони, передавая какой-то свиток, тот вдруг отдернул руку и ушёл прочь. Мобэй Цзюнь вдруг стал прежним собой — отстраненным и холодным, что откровенно Шан Цинхуа напугало. Когда Цинхуа всей душой и сердцем был готов принять Мобэя — тот вдруг начал отдаляться, пока и вовсе не остыл к нему, и у Цинхуа, что усомнился в искренности его недавнего поведения, просто опустились руки. Такая резкая перемена в отношении к нему Мобэй Цзюня могла быть схожа по своей внезапности только с той, когда тот только-только начал ухаживать за Шан Цинхуа, выйдя из своей ледяной скорлупы. Цинхуа теперь чудилось, будто всё, что происходило между ними, было наваждением, а поведение Мобэя спровоцировано каким-то заклинанием, которое теперь рассеялось… И от этого становилось просто ужасно страшно. Он слишком сильно любил Мобэй Цзюня, чтобы просто отпустить его. Сколько бы раз Шан Цинхуа ни пытался вновь коснуться сердца своего короля, оно всегда оставалось надежно закрытым. Шан Цинхуа тоже замкнулся, притихнув, и мог лишь изредка бросать на статную спину ледяного демона полные печали взгляды. А когда Шан Цинхуа отворачивался, Мобэй Цзюнь глядел уже на него, и взгляды их были одинаково тяжелы.***
Никто и никогда не посмел бы обвинить сильного и непобедимого Короля Северных земель Мобэй Цзюня в слабости. Он и сам считал, что их, этих слабостей, у него нет. Что бы ни случилось — апокалипсис, война трех царств, масштабная истерика Ша Хуалин или повторная потеря Ло Бинхэ своего драгоценного мужа — Мобэй Цзюнь остался бы спокоен и тверд, как вековые заснеженные горы. Ничто не могло заставить Мобэя волноваться, потому что… Он обычно не переживал. То есть, вообще. Кроме как о нём. Мобэй Цзюнь чувствовал, как остановилось сердце, когда Шан Цинхуа пообещал уйти навсегда много лет назад. Мобэй Цзюнь чуть не сошел с ума, когда в одном из снов Линьгуан Цзюнь почти убил Шан Цинхуа. Мобэй Цзюнь заходился в хладном ужасе, когда представлял, что Шан Цинхуа отвергнет его признание и не захочет оставаться рядом. Шан Цинхуа оказался его величайшей слабостью. Признание Шан Цинхуа в любви было величайшей проверкой на смелость. Мобэй знал, что когда-нибудь наступит день, когда он не сможет молчать и откроет Цинхуа свою душу, но по какой-то причине у него это никак не выходило. Конечно, он пытался! Мобэй изо дня в день прокручивал в голове желанные сценарии — например, ему хотелось бы, чтоб их с Цинхуа откровенный разговор прошел подальше от посторонних глаз, возможно, около огня, который так любит его теплолюбивый Цинхуа, а может, ночью, под звёздами, прямо как в человеческих книгах… Тогда Мобэй возьмет его теплую руку в свою, соберется с духом и скажет всё, что не мог сказать раньше. А Цинхуа… Что Цинхуа? Разве Мобэй может знать однозначную реакцию любимого человека на свое признание? Он не знал. И потому боялся признаться. Одно дело — предаваться игре с собственным разумом во снах, когда можно делать, что захочешь, говорить, что вздумается, и твой милый Цинхуа из сновидений, с которым он проводил все больше и больше времени по мере усиления своих чувств, не скажет слов «нет» или «прости» — а улыбнется только своей невыносимо нежной улыбкой, и на твоё «я люблю тебя» обязательно шепнет в ответ: «я тоже». И совсем другое — воплотить признание в реальность. Что сделает настоящий Цинхуа, когда услышит его? Промолчит? Или, замявшись, выдаст неловкую усмешку и… Отвергнет? А потом и вовсе уйдет, как всегда хотел? Как только Мобэй представлял себе это, внутри что-то обрывалось, и каждый раз, когда он, кажется, вот-вот сделал бы первый шаг, рука, дрогнув, опускалась, так и не постучав в двери покоев Цинхуа. Как ни странно, Мобэй боялся остаться… Один. Прежде одиночество совсем не трогало его — тишину с ним разделял холод, ледяной замок был приветлив в своем спокойном молчании, а главным успокоением была внутренняя гармония. С приходом в его жизнь Цинхуа все стало иначе. Замок налился светом и его, Цинхуа, звонким голосом. Стал теплым и живым, каким стал и сам Мобэй. Мобэй дышал самим присутствием Шан Цинхуа. Он не мог представить, как будет жить без воздуха оставшуюся жизнь, если тот оставит его. Мобэй ведь никогда прежде не влюблялся. Вся эта мешанина из чувств, которая вздымалась в нем в присутствии одного-единственного человека, пугала и заставляла теряться. Так, изо дня в день переживания Мобэя, спрятанные глубоко в его сердце и не находящие из него выхода, становились гуще, злее, острее, раня ледяного короля изнутри… А потом к ним добавилась ещё одна проблема. Шан Цинхуа из снов.***
Шан Цинхуа притянул Мобэя к себе и чмокнул в холодные губы, улыбаясь. Мобэй Цзюнь удивленно отстранился, оглядывая фигурку человека, обнимающего его за плечи. Они… Лежали на мехах посреди бесконечного снега, обнаженные, укрытые лишь переливающимся светом северного сияния. Глаза Шан Цинхуа ловили блеск звезд, на его черных волосах, небрежно разбросанных вокруг головы, играли белые и сине-зеленые блики. Мобэй Цзюнь вдруг вспомнил, что в его роду существовала традиция — первая после свадьбы ночь должна была пройти именно так. Он застыл ледяной статуей от шока и внезапного волнения. Это сон. Опять сон… И в этом сне они с Цинхуа являются друг другу… На Шан Цинхуа висели серебряные цепочки, неплотно опоясывающие грудь и руки, и приятно звенели в ответ на каждое движение человека, отливая северным блеском. Традиционные украшения его народа. Шею Цинхуа опоясывало брачное ожерелье с лазуритом — фамильным камнем их демонического рода. — Мобэй, — позвал Цинхуа и погладил его волосы, глядя доверчиво и нежно. — Я люблю тебя, муж мой. Мобэй Цзюнь, не раздумывая, набросился на Шан Цинхуа, целуя глубоко и жадно, а тот засмеялся прямо в губы, поглаживая его спину и лопатки самыми кончиками пальцев. Легко-легко. Шан Цинхуа ничего не стоило свести его с ума. Мобэй Цзюнь почувствовал, как задрожало сердце, лишаясь привычной холодности. Цинхуа доверчиво раскрывался под ним, отдавая всего себя, и Мобэй упивался этой доверчивостью, этой жертвенностью — кто ещё, кроме его милого Цинхуа, сможет отдать всего себя жестокому демону льда и снега? — Ах, Мобэй, щекотно, — фыркнул Цинхуа, отворачиваясь от поцелуя в ухо. Мобэй взял его так, как всегда хотел — осыпая всё его лицо мелкими поцелуями, похожими на милые колючки маленьких снежинок, но двигаясь внутри сильно и смело, не скрывая своего довольства и гордости. Мой человек. Мой супруг. Мой Цинхуа. Шан Цинхуа совсем не было холодно, потому он дрожал только от удовольствия, лаская слух Мобэя звонкими стонами от каждого толчка большого демонического столпа, распирающего его изнутри. Мобэй зацеловал губы Цинхуа до красноты, так идущей его бледному лицу. — Я тоже люблю тебя, — сорвалось с его губ без задней мысли, совершенно естественно, так просто, как он никогда бы не смог сказать в реальности. Цинхуа заулыбался снова, а потом сказал: — Ты останешься со мной навсегда? Мобэй встретился с его глазами и… Приостановился. Цинхуа глядел на него влажно, по-прежнему ласково, но что-то в его взгляде было… Неправильным. В глубине глаз Цинхуа метнулась чернота. Расширившиеся зрачки затягивали. Руки обвились вокруг шеи, красные губы настойчиво повторили: — Ты останешься со мной навсегда? Мобэй Цзюнь ошарашенно отодвинулся. Это… Не его Цинхуа. С размаху в голову прилетело осознание, вызвавшее жестокую усмешку на губах. Конечно, это не его Цинхуа. Это жалкая копия, существующая лишь в его сознании. Цинхуа ждал, Мобэй холодел внутри. Он знал из предостережений Ло Бинхэ, что иллюзии снов могут быть опасны, если допустить их слишком близко к своему сердцу. Ему нельзя оставаться здесь. Иначе… Он навсегда окажется пленником собственных сновидений. Мобэй почувствовал отчаяние, клокочущее внутри. Сердце, словно защищаясь, окуталось зимней стужей. — Ты — не он, — проговорил Мобэй, вырываясь из нежных рук. Сон померк, и последним, что успел увидеть Мобэй, были черные глаза, пристально глядящие на него.***
Со временем каждый новый сон с участием Цинхуа начал приносить Мобэй Цзюню лишь боль и раздражение. Цинхуа из снов был пустышкой: он вел себя так, как хотелось Мобэю, и говорил то, что тот подсознательно желал услышать. Его поведение, покладистость и даже постоянно влюбленный взгляд начали бесить. Скоро Мобэй приказал Цинхуа из снов молчать, ведь всё, что бы тот ни произнес, было лишь плодом его воображения. Слушать ненастоящие признания в любви от ненастоящего возлюбленного было выше сил Мобэй Цзюня. Постепенно он не смог заставить себя даже заниматься с ним любовью, что было неотъемлемой частью всех его предыдущих путешествий во снах, потому что всё стало ощущаться каким-то… неправильным. Изредка, когда иссушенному жаждой сердцу было особенно тяжело, Мобэй мог позволить по отношению к Цинхуа из снов поверхностные ласки, но никогда не переходил к более серьезным действиям. Чаще всего Мобэй просто отворачивался от Цинхуа или бродил по сну, оставляя его одного, а если тот пытался поговорить, обнять, соблазнить — демон просто затыкал его или даже связывал. Но при этом… Мобэй Цзюнь никогда не покидал своих снов, какими бы ненастоящими они ни казались. Его будто что-то удерживало около того Цинхуа, тянуло к себе, и ведь нутро Мобэя молило остаться… И он поддавался, не уходил из снов — но не более того, ведь Мобэй Цзюнь по-прежнему отвергал любые попытки воображаемого Цинхуа сблизиться. Цинхуа выглядел печальным, когда от его поцелуя отворачивались, а руку в очередной раз отбрасывали, но не выражал протеста ни на какое действие (или бездействие) Мобэя, и демон чувствовал, что пытает сам себя. Мобэй злился не на Цинхуа из снов. Он злился на себя. За то, что создал в своем сознании безопасную копию настоящего человека, в объятия которой можно упасть и забыться. За то, что потакал своей слабости и впервые — впервые! — не решался сделать что-то, даже настолько простое, как открыть рот и произнести три слова. Изо дня в день он падал в объятия снов, но не находил утешения, накручивал себя, злился, уходил от попыток признания, и всё повторялось. В итоге как бы Мобэй ни пытался, он не мог сдвинуться с мертвой точки, из раза в раз путешествуя по одному и тому же порочному кругу, ощущая всё нарастающее бессилие. Он не заметил, насколько более холодным стал, насколько чаще стал заваливать себя работой, заниматься карательными походами, поездками на собрания, охотой — чем угодно, лишь бы забыться, и, соответственно… Насколько больше отдалялся от настоящего Шан Цинхуа, лишь сильнее затягивая их обоих в трясину безысходности и вечных проблем. Разумеется, он менее всего хотел заставить Шан Цинхуа, его маленькое солнце, печалиться из-за него, но всё же это происходило. Мобэй Цзюнь не видел, насколько менее живым становился его Шан Цинхуа, более сосредотачиваясь на Шан Цинхуа из снов, и получалось так, что ненастоящий Шан Цинхуа стал проводить с ним гораздо больше времени, чем Цинхуа настоящий. Мобэй Цзюнь злился, что не может отказаться от своих снов, но знал, что именно они помогут ему забыться, если в настоящем мире его настигнет разочарование. Он хотел отказаться от воображаемого Цинхуа, но чужой взгляд всегда полнился такой глубокой печалью, когда Мобэй отвергал его, что демон содрогался от отвращения к себе. Он знал, что ему нужно прекратить это. Что ему нужно прекратить ходить к этому Цинхуа, на дне зрачков которого до сих пор клубилась опасная чернота, но… Но, но, но… Мобэй окончательно в себе запутался, а его недавно оттаявшее сердце вновь начало покрываться ледяной коркой.***
Шан Цинхуа лежал головой на столе и грустно катал по столу угольный грифель. Мобэй Цзюнь снова ушел, оставив его в своем дворце, и неизвестно, когда соблаговолит вернуться обратно. Как выяснилось из разговора слуг, он укатил на пир, устроенный каким-то названым братом его отца, которого сам Мобэй, как он признавался прежде, до зубовного скрежета ненавидел. Тот вечно предлагал породниться, а Мобэй вечно отвергал эти предложения, не желая даже видеться… До недавнего времени. Кажется, это была третья его поездка в одно и то же место. Разумеется, ни о цели отъезда, ни о времени приезда Мобэй Цзюнь ничего Цинхуа не сказал, хотя раньше без предупреждений взял бы с собой, но… Цинхуа, как создателю всех традиций этого мира, было лучше остальных известно, как и в каком количестве в Царстве демонов устраиваются смотрины, чтобы догадаться, что ездит туда его Мобэй Цзюнь не просто так. Цинхуа страдал, потому что видел прежнего Мобэя, такого же безразличного и отстраненного, как много лет назад. Это разрывало ему сердце. Он скучал по другому Мобэю — тому, что с недавнего времени открылся ему с новой, трогательной стороны. Совсем недавно Мобэй казался влюбленным… Но нынешний Мобэй снова закрылся. Где вдруг демона переклинило?! Всё ведь было так хорошо! Ежедневное ненавязчивое, но ощутимое внимание, забота под соусом чего угодно другого, ежедневные прогулки по владениям и за их пределы, а что теперь? Сиди в подземельях, как похищенная принцесса, Шан Цинхуа, и даже на свой пик — ни ногой! Помимо тоски, Шан Цинхуа ощущал ещё и злость с непониманием. Мобэй по-прежнему дарил подарки, но при этом всё больше отдалялся, из-за чего эти подарки стали больше походить на подачки; Мобэй стал ещё больше его контролировать и запрещал покидать дворец, но вместе с тем сам уходил из дома и пропадал неделями… Для Цинхуа дворец северного короля уже давно стал домом, но без хозяина в нем ему было так же одиноко, как в заброшенной горной пещере на границе света. Из апатии Цинхуа переходил в возбужденное негодование, а потом опять недвижимо замирал на постели. На самом деле, ему хотелось всё бросить, отбросить маску своей обыкновенно пресмыкающейся натуры и высказать Мобэю всё, что он думает и чувствует — о нём, о них и обо всей этой странной ситуации. Тогда бы он схватил высоченного Мобэя за грудки, встряхнул и закричал прямо в лицо: «Мне всё давно известно! Я не слеп! Но почему ты вдруг охладел ко мне? Почему отстранился? Я ведь тоже к тебе неравнодушен! Глупая, глупая ледышка!» Однако, несмотря на всю ненависть к происходящему, Шан Цинхуа не предпринимал первого шага. Цинхуа просто… Боялся, что его убеждения изначально в корне неверны, и всё, до чего он додумался сам, что видел в поведении Мобэя и даже то, о чем ему говорил наблюдательный Шэнь Цинцю — всё это ложь. Что всю эту любовь он просто… Придумал. Как можно объяснить внезапные «чувства» Мобэй Цзюня? Ну, Шан Цинхуа знал по меньшей мере пять зелий, что могут заставить даже самого могущественного демона потерять голову и влюбиться без памяти (использовано женами оригинального Ло Бинхэ №148 и №301), а также одиннадцать демонических цветов, обладающих схожим эффектом. Как объяснить то, что Мобэй Цзюнь, смущаясь, отворачивался? Если подумать, то при раздражении он отворачивался точно так же — обычно для того, чтобы удержаться и не дать слуге под дых. Ну, а как объяснить подарки? Да знамо как — скорее всего, так выражалась благодарность за службу… Цинхуа взвыл и встопорщил волосы на голове. Отчего так сложна его жалкая жизнь?! Неужели он опять ошибся? Неужели всё совсем не так, как он думал, и дураком всё время был здесь только он?***
У запутанных отношений Шан Цинхуа и Мобэй Цзюня появился один невольный зритель, затянутый в первые ряды отнюдь не по собственной прихоти, а по приказу свыше. Мэнмо был настолько взбешен, что, если бы под его телом в Царстве снов была настоящая земля, она бы непременно пошла трещинами от его гневного топота. Он был уверен, что задача Владыки Ло, порученная ему несколько месяцев назад, была выполнена — Мэнмо хорошо позаботился о том, чтобы Мобэй Цзюнь был доволен своими сновидениями. Однако стоило Мэнмо по-старчески довольно вздохнуть и доложить Владыке, что всё в порядке, как всё вдруг разом стало не в порядке. Мобэй Цзюнь, сам того не ведая, с легкой руки старика Мэнмо получил силу строить сны и делать героев своих снов почти что живыми; тот человечишка, в чьи сети он попал — точнее, его замечательно созданная копия — регулярно появлялся в его снах и выполнял все его прихоти… Но ледяной демон отчего-то воротил нос, и именно это раздражало Мэнмо больше всего. Никто не ценит работу старика Мэнмо! Никто даже «спасибо» не скажет, взамен начав плеваться ядом и отторгать силу, подаренную ему безвозмездно! И этот мальчишка — то есть, не копия, а уже настоящий — тоже хорош. Только и горазд, что плакаться в подушку, вместо того, чтобы прийти и открыто признаться в своих чувствах. С точки зрения Мэнмо, вся эта ситуация отдавала дикостью — где это видано, чтобы столь могущественный демон, как Мобэй Цзюнь, вообще переживал из-за какого-то человека?! В бытность Мэнмо молодым и сильным, демоны, возжелавшие человека, просто похищали свою жертву, запирали, подчиняли своей воле и жили-не тужили, а сейчас? Владыка Ло, как пес, увивается за одним человеком, облизывая его с ног до головы, а Ледяной король впал в депрессию из-за другого. Люди стали помыкать демонами! Куда катится этот мир! В конечном итоге Мэнмо опостылело следить за метаниями двух влюбленных глупцов, не способных ничего сделать самостоятельно. Им определенно нужен был пинок со стороны. И, так как Мэнмо был бессилен везде, кроме Царства снов, единственное, что он мог сделать — это свести этих двоих в одном сновидении. «И пусть остаются там, пока не решат свои проблемы!» — решил взбешенный демон, щелкнув пальцами.***
Цинхуа проснулся в своей постели и потянулся. Продравши глаза, он уставился на барашков, весело смеющихся с одеяла. И замер. Барашки? Он очутился не в ледяных покоях демонического дворца, устеленных коврами и шкурами, совсем нет! Это была его старая однушка, где над ухом гудел кондиционер, а на компьютерном столе горел экран, бьющий прямо по глазам! И из одежды на нем были совсем не спальные одежды бело-голубого цвета, что подарил ему когда-то Мобэй Цзюнь, а белая, вполне современная растянутая футболка и когда-то нежно любимые коричневые шорты с пятнышком бульона на боку… Неужели он… Вернулся в свой старый мир?!
