vulgar

      Вечер. Пронизывающий до самых костей ветер буквально сдувал с ног бедного юношу, который в спешке расклеивал бумажные объявления на стенах своего города. Этот город был тем местом, где все люди буквально тонули в своей лжи, развратности, самолюбии и не кичились потратить на свои мелкие прихоти парочку тысяч долларов. Высокие здания с остроконечными крышами вгоняли в тоску и вызывали желание сплюнуть едкий кислотный привкус во рту на новенькую заасфальтированную дорогу. Юноша переводит взгляд на красующиеся на центральной площади огромные часы, кутается в свою лёгкую ветровку и хмыкает себе под нос – отец уже дома. На циферблате двадцать один час и сорок три минуты. Спрятав в рюкзак клей и ножницы, парень поправляет кепку и подходит ближе к дороге, чтобы поймать такси. Спустя пару минут, возле него останавливается чёрная машина (он не разбирается в их названиях) и приветливо мигает фарами.       Дом встречает его холодом – мать, уходя на работу, снова забыла включить отопление. Половицы протяжно скрипят под его ногами, когда он разувается и проходит в гостиную, где, несомненно, уже поджидает отец. — Ты задержался, - небрежно бросает мужчина, одаривая сына нечитаемым взглядом, — Не хочешь объясниться? — Я работал, - цыкает в ответ юноша и заводит руки за спину, сжимая кулаки, — Делал твою работу, пока ты просиживал свои штаны на этом мерзком кресле и потягивал виски.       Мужчина резко встает, медленно подходит к пасынку и растягивает свои потрескавшиеся губы в мерзкой улыбке, часто смачивая их языком. Юноше кажется, что он двоится и схож со змеиным. — Знаешь, иногда у меня спрашивают: «Кристофер, ваш сын такой порядочный и умный мальчик, но почему он всегда отсутствует на ваших службах?», - он тихо цыкает, кладет правую руку, украшенную различными тяжелыми перстнями на плечо парню и крепко сжимает его, чувствуя, как напрягаются мышцы под ладонью, — Я отвечаю, что в моем сыне слишком много бесов, он захлебывается от своей желчи и вне церкви, так что же случится на службе? Изгнание? — Эти люди так боятся демонов, а сами и не подозревают, что каждое воскресенье проводят с самим главным из них по несколько часов, распевая славные песенки своими тонкими голосами! – взрывается парень и тут же касается своей горящей от звонкой пощечины щеки.       Он решительно поднимает взгляд на лицо отца и ярость в его груди сменяется другим чувством – жалостью. Тёмно-карие глаза мужчины покраснели и слезились, от него несло отвратным запахом марихуаны и его руки дрожали, как у заядлого алкоголика(кем он и являлся). Он снова под дозой. Губы мальчика трогает едкая ухмылка. — Даниэль, мне кажется, что тебе нужно преподать парочку уроков, - Кристофер расстегивает ремень и одним резким движением вытягивает его из шлёвок, — Тебе уже семнадцать, а ты всё так и не научился вежливо общаться с людьми.       Дальше юноша чувствует лишь рассекающие его тонкую кожу сильные удары, которые мужчина наносит по всему его телу. Он не прекращает даже тогда, когда хрупкое туловище уже без сознания лежит на деревянном холодном полу.

***

      Каждое утро начинается одинаково. Тело ломит, любое неаккуратное движение приносит адскую боль, а голова гудит, гудит от обиды, невысказанных вслух едких фраз и переполняющей ненависти. Кое-как опираясь на невысокое маленькое кресло стоящее рядом, парень встает и крепко жмурит глаза – солнечный свет проникает сквозь полупрозрачные шторы и слепит. — Чангюн-а? Малыш? – невысокая женщина быстро скидывает свои чёрные лодочки и подлетает к сыну, обхватывая тёплыми ладонями его лицо, — Он опять за старое? Сынок, почему ты не позвонил мне?       Юноша молчит и тихо наблюдает, как красивые глаза его матери наполняются слезами. Сердце болезненно щемит, а грудную клетку сдавливает вина, поднимаясь прямо в горло и застревая удушливым комком. Чангюн боится задохнуться. — Прости, - тихо шепчет он и крепко сжимает женщину в объятиях, — Прости.       Они оба не знают за что, но продолжают дарить друг другу столь нужное тепло. Часы бьют полдень.       В это же время, немного южнее, к Кристоферу на службу приходят новые лица. Если быть точнее, то три: высокий черноволосый мужчина, пышущий здоровьем и, судя по его выпирающему животу, ещё и обладатель неплохих денег; изящная женщина, чем-то напомнившая Крису его же жену – маленькая, светловолосая и с приятной улыбкой; и маленький мальчик, который постоянно смотрел в пол и теребил подол своей джинсовой куртки. — Здравствуйте, отец Кристофер, - полупустую церковь заполняет эхо от громкого голоса мужчины, — У нас есть проблема. — Добрый день. Если бы не её присутствие, то мы бы с вами и не познакомились, верно? – Кристофер изгибает губы в приветливой улыбке и жестом приглашает семью войти к нему в кабинет. — Кихён, подождешь здесь? - женщина тихо вздыхает и одаривает своего сына нечитаемым взглядом.       Мальчик кивает и покорно усаживается на скамейку, смахивая отросшую чёлку со лба. Оба родителя вместе с Кристофером скрываются за массивной дверью его кабинета. Кихён незаметно скрещивает пальцы.

***

      Чангюн аккуратно прикрывает за собой входную дверь, стараясь не разбудить только уснувшую мать. Парень зачесывает волосы пятерней и облизывает пересохшие губы. Телефон разрывается от входящих сообщений, но парень не собирается читать ни одно из них, ибо каждое – угрозы смерти (которые точно воплотятся в жизнь, если он не придет через пять минут в церковь) от его лучшего друга. Холодает. Он кутается в свою кожанку и прячет покрасневший нос в тёплом шарфе, который заботливо связала для него мама. Юноша быстрым шагом движется на остановку и запрыгивает в первый же попавшийся автобус.       Площадь перед церковью(как и сама церковь)была заполнена людьми. На каждом лице читалось дикое отчаяние и Чангюн не мог смотреть ни на кого более пяти секунд – тошно. Возле здания уже поджидал Минхёк – его лучший друг, семья и, как любит говорить сам Мин: «Мы братья, Гюн. Жаль, что не по крови». — Двадцать восемь! – вскрикивает он, — Двадцать восемь раз я звонил на твой тупой телефон и ни разу ты не взял трубку, паршивец!       Чангюн улыбается, Минхёк тискает его за щеки и они вместе входят в церковь, попутно здороваясь со всеми служащими и раздражая своими громкими голосами прихожан. — Я видел твоего отца, выглядит… Неплохо? – пытается начать разговор Минхёк, крепко обнимая друга за предплечье, — Значит, вчера все обошлось?       От надежды в его голосе, Чангюна начинает мутить и он лишь едко усмехается, кивком указывая на свое тело, которое скрыто под серой толстовкой и курткой. Друг понятливо кивает и ещё крепче сжимает его предплечье, выдавливая из себя утешающую полуулыбку. Гюн шипит и отскакивает от него, случайно спотыкаясь и падая прямо в проёме между лавочками. — С тобой всё хорошо? – незнакомый голос отвлекает Чангюна от праведного гнева на своего друга и заставляет повернуться назад.       На него с любопытством уставилась пара глаз цвета молочного шоколада. Глаза, которые природа не обделила пышными ресницами, красиво отбрасывающими тень на его кукольное лицо. Мальчик поджимает пухлые губы, видимо жалея о том, что вообще спросил, а Чангюн спешит вскочить с пола и отряхнуть джинсы от невидимой пыли. — Да, я в норме, не переживай, - парень улыбается, почему-то обращая внимание на то, как выпирающий кадык плавно скользит под тонкой алебастровой кожей. «Нет, Чангюн, завязывай, ты всё-таки в церкви» - проносится у него в голове, прежде чем мальчик напротив ярко улыбается, немного краснея щеками.       Минхёк, наблюдавший за этой сценой, тянет ехидное «Оу», а Чангюн, похоже, впервые готов смотреть на кого-то больше пяти секунд.

Вечность.