Ворона

      Тамара Петровна и Арсений — на одно лицо, даже родинки на подбородке одинаковые. Только в Тамаре Петровне мужского куда больше, чем в ее сыне, одна беломорина чего стоит. Я таких женщин боюсь, у меня мама такая же — бывшая танцовщица и хиппи, ударившаяся потом в рок-культуру. Помню, целых полгода мы жили в палатке у бабули на огороде, потому что маме приспичило ознакомить дитя с истоками природных энергий. Папы тогда уже не наблюдалось, уехал в Африку — так мама говорила, а потом, повзрослев, я узнал, что он заделал ребенка своей аспирантке и женился на ней. Мама нашла дядю Мишу, байкера и владельца закусочной, где собиралось одно нефорьё, и именно его я с тех пор считал своим настоящим батей.       Арсений, соскользнув с моих колен, куда-то пропадает, Тамара Петровна, сдвинув брови, толкает меня дальше по коридору, в мастерскую, большую комнату с несколькими окнами, заставленную мольбертами, сохнущими загрунтованными полотнами, банками, склянками, коробками… Остро пахнет растворителями, несмотря на то, что окна открыты. Рядом с высыпанными на пол тюбиками, на перевернутом ведре, лежит пепельница, в которой окурков как от целой бригады строителей.       Тамара Петровна, придвинув ногой высокий стул, давит мне на плечи обеими руками, я сажусь.       — Извините, но мне…       — Сиди. Руки поднял!       Я поднимаю, и она стаскивает через голову мою майку. Куртка осталась еще в прихожей.       — Отлично, отлично! — ее пальцы, жесткие от въевшейся масляной краски и пастели, ощупывают мою шею, грудные мышцы, плечи. — Просто отлично!       — О! — в комнату входит Арсений, переодетый в шорты и футболку, опять розовую и в стразах. — Мам, аккуратнее. У него сосочки уже напряглись.       Я поворачиваюсь и собираюсь сказать, что напряжется у него, если я сейчас встану, но препираться с сыном взрослой женщины, которая держит вблизи от моего глаза какой-то странный измерительный инструмент, я не решаюсь.       — Я все вижу, — отвечает та, делая затем наброски карандашом в альбом. — Это даже хорошо. Чувствительный юноша, сколько эмоций на лице, какие скулы — находка! Не то, что предыдущий, ни рыба ни мясо был. А ну-ка сядь тоже, не мельтеши.       Арсений садится на узкий низкий столик, прямо на бумажки, водружает на голову золотистый венок из лавровых листьев и косится на мой торс, на руки, на массивную серебряную цепь на шее и такую же на запястье, рядом с дедовыми часами «Победа» — раритет, но любимый.       — Арсюш, не пялься, — произносит Тамара Петровна, бросая взгляд попеременно то на меня, то в альбом, и он уходит как в масло, будто сквозь. — А то не только соски встанут. А он мне еще нужен.       Арсений прыскает от смеха, я багровею и поднимаюсь, натягивая майку:       — Да с чего вы взяли, что я согласен?       — Как иначе? — удивляется Тамара Петровна, отложив альбом. — Это не бесплатно. Тебе что, деньги не нужны?       — Нужны, — успокаиваюсь я, вспомнив, что хотел купить новую электруху, а деньги копятся очень и очень медленно.       — И ты даже не спросишь сколько? — улыбается Арсений.       — Главное, что деньги. А там не важно, с такими хоромами меня ими явно не обидят, — отвечаю я. — Когда приходить?       — Три раза в неделю устроит? По два часа, и, если сможешь, в любое дополнительное время. Я работаю дома, поэтому всегда свободна для тебя. А сейчас — брысь все. Мне надо перенести наброски на холст.       Арсений, спрыгнув со стола, выходит первым. Босиком, на щиколотке золотой браслет. Точно, ворона — все в блестяшках.       — Я кофе налил, — говорит мне, когда я тянусь за курткой. — Ты что, свинья бескультурная, без кофе уйдешь?       — Да я жрать хочу, если честно, — признаюсь я, и он отступает в сторону, чтобы я прошел в кухню.       — Ты — свинья бескультурная. Не успел познакомиться, а уже корми тебя. Фу! Как некрасиво. Тебе бутерброды с ветчиной или с курицей?       — А и то, и другое, нельзя?       Арсений открывает холодильник, вынимает оттуда все вышеупомянутое и складывает на разрезанную пополам булку, намазав ее предварительно маслом. Я, откусывая сразу огромными кусками, изучаю обстановку: все предельно просто, со вкусом, никакой дутой пошлой лепнины и мраморной плитки, обычная кухня, чистая, большая, даже уютная. Стена напротив мойки разрисована красными маками и ласточками. Неудивительно, что Арсений вырос таким утонченным и другим, ведь его с детства наверняка окружало все красивое.       — Что, не болит уже нога? — хмыкаю я, отхлебывая из чашки.       — Будешь теперь всегда вспоминать? — отзывается он. — Как бы я тебя еще заманил? Пришлось на ходу придумывать. Номер свой оставь.       — Зачем?       — Фото свои слать буду! Ну ты тормоз! Завтра спишемся, вместе поедем, мама может задержаться на выставке, а я слышал, пока твой друг нас довозил, что у тебя репетиция до семи. А к семи я только закончу сниматься. Припрешься, а тут закрыто.       — Понял, — я беру протянутый телефон и вбиваю свой номер. — А фото, значит, не будет?       Он поднимает глаза — оказывается, голубые глаза тоже могут быть хитрыми.       — Фото шлю только геям. Натуралы не оценят. Хотя, ты спросил, значит, не натурал. Пришлю сегодня.       — Да мне не надо!       — Ты спросил, значит, хочешь! Я не умею отказывать, если просят вежливо.       Улыбается нарочно приторно, что аж зубы сводит, я улыбаюсь в ответ не менее слащаво, поэтому Тамара Петровна, заглянувшая на кухню, спрашивает:       — Вы в порядке? Что за Музей восковых фигур?       — Сахара много в кофе насыпали, — говорит Арсений. — Мам, прости, я его прикормил. Теперь придется постоянно.       Даже если бы мне платили едой — я все равно не против. Тоже вложения.       И хорошо, что я перекусил, поскольку то, что мама решила приготовить что-то вкусненькое, я чую еще в подъезде.       — Ваша мама опять готовит, — недовольно замечает соседка, шаркая рядом со мной на площадке и проникая ключом в скважину.       — Видимо, — произношу я не без чувства вины.       Мама обладает многими изумительными качествами: она умная, смелая, решительная, целеустремленная, но это не те качества, что могли бы ей помочь в проявлении себя как женщины. Она умеет водить спортбайк и приседает с гантелями по двадцать кило, но ее блинчики похожи на части космических монстров и ее суп не отваживается есть даже дядя Миша, а ест он почти все. Маму, пока я не закончил школу, боялся весь учительский состав и на собрания всегда вызывали отчима, но не ее. Мама весит под сотню, у нее устрашающий вид — нет, она очень привлекательная женщина, но в автобусе в ее присутствии не смеет сесть ни один мужик младше пятидесяти — и тяжелая рука. Поэтому я, появляясь на кухне, сообщаю сразу:       — Мам, я уже поел в гостях.       — У кого это? — хмурится она, вынимая из духовки сгоревшие останки курицы.       — У Васьки. Заехали по пути, — отвечаю, ловя на себе завистливый взгляд дяди Миши. — Так что спасибо, кушайте сами.       — Эх! Ладно, Мишулька, тебе тогда больше достанется, — говорит мама, а дядя Миша смотрит на меня уже совсем не доброжелательно.       После душа я валюсь на кровать. Хорошо бы сделать дэзэ по матанализу, но на пары я завтра все равно идти не планирую. Третий курс, можно и наглеть, хоть и в меру. Поглядываю на телефон. Фото, честно сказать, не жду. Во-первых, зачем оно мне, а во-вторых, просто интересно, выполнит он обещание или нет. Если человек не держит слово даже в таких непринципиальных мелочах, значит и цена тому человеку — медный грош. Арсений, скорее всего, такая же тупая инстаграмная чика, как и многие его товарищи по бизнесу, и вопрос времени, на что он будет готов согласиться, когда повзрослеет и станет чуть более похож на мужика. Хотя, мама как-то говорила — маленькая собака всегда щенок. С его миловидностью — вполне.       Фото не жду, но оно приходит, когда я почти засыпаю. На экране высвечивается старый снимок — под елкой стоит малыш в костюме кролика, в белых шортах, пушистом жилете, курточке, ажурных белых колготах и в ободке с ушами. Стоит боком, поэтому хорошо видно помпон из ваты на филейной части. С минуту я пытаюсь понять, кто и зачем прислал мне это, потом смотрю на незнакомый номер и усмехаюсь.       «Шортики — чистый секс» — пишу сообщение.       «Шортики или задница в них? Подумай дважды, прежде чем ответить — мне на фото всего шесть» — тут же приходит ответ.       «Шортики».       «Молодец, хорошо подумал. Жду твое».       Наверное, он думает, что я тоже пришлю свое детское фото, но в телефоне у меня только фотки с предыдущего выступления в клубе. Нахожу вполне приличное, там, где на мне разодрали футболку бухие телки и видно бицепсы. И пресс. И вообще мне эта фотка нравится.       «Свет хороший» — пиликает спустя мгновение.       «Только свет?».       «Звук, наверное, тоже».       Я бы мог ответить свое привычное «приходи на репетицию, сам увидишь», но это не тот случай. Я ж его не клею.       На следующий день, когда я вхожу в клуб, где мы выступаем по субботам, Васька, стоя у сцены, встречает меня грустным «трунь» на неподключенной электрухе. Длинные выбеленные патлы зализаны назад, но я знаю, что через десяток минут с начала репы он вновь будет похож на Жерара Депардье. В не лучшие его годы. За барабанами сидит Дениска, Анжела, бэк-вокал, угнездилась на краю сцены и болтает ногами в зеленых кедах. В цвет шевелюре.       — Давай ты не будешь меня сразу убивать! — выставляет перед собой руки Денис. — Вчера я сделал все, что мог!       — Да нормально все, — я скидываю куртку на стул. — Донес до дома, меня даже покормили. Вечер удался! Харе проебываться, давайте начинать, потом еще раз без меня прогоните, я пораньше уйду.       — Баба? — понимающе скалится Дениска.       — Неа. Халтурка подвернулась.       С Денисом мы учимся в одном политехе, а с Васькой и Анжелой познакомились позже, после репетиций в гараже, на переходе. Васька горланил «Все идет по плану», «Группу крови» и «Батарейку», причем откровенно отвратно при отличной игре, а Анжела подпевала перспективным хрипловатым голоском, из которого чуть позже удалось вытрясти неплохой женский гроул. Наша компашка разрослась сама по себе, и мы уже могли выступать в клубешниках на разогревах и на всяких там молодежных съездах. С тех пор мама начала говорить всем, что ее сын — будущая звезда и прекратила ворчать, когда я заявлялся домой позднее принятого.       Ухожу я, как и говорилось, пораньше, а вот Арсений, скинувший адрес фотостудии, где снимают рекламу какого-то там парфюма, задерживается. Я, пройдя внутрь, поднимаюсь на второй этаж и занимаю место на диване у окна. Арсений появляется минут через двадцать под русский андеграунд в моих наушниках, закутанный в белый халат и с мокрыми волосами.       — Оденусь только! — бросает он на ходу. — Идем, у гримерки посидишь лучше! Искать тебя везде потом, Македонского.       Я усаживаюсь на диванчик напротив гримерки. Арсению кто-то звонит, он прижимает телефон ухом к плечу, и в оставшуюся приоткрытой дверь мне замечательно видно, как падает на пол халат, и он, оставшись в одних трусах, наспех вытирает волосы полотенцем, продолжая отвечать кому-то. Между бедрами промежуток как раз такой, что можно всунуть ребром ладонь, прижав ее к внутренней стороне. Я, наклонив голову, изучаю кружевные трусы с прозрачной вставкой как раз в том месте, где…       — «Свяжите мне руки, суки! Иначе быть оргазму!» — раздается на весь коридор, потому что где-то рядом хлопает дверь, я вскидываю голову слишком резко и выдергиваю наушники из гнезда. Арсений, повернувшись на пятках, поднимает брови, а его губы расползаются в ехидной ухмылке. Боже, убей меня, поскольку с ним я чувствую себя неловко чаще, чем с кем-либо прежде.