Ворона

      Из гримерки Арсений выходит уже одетым в светлое платье до колен с юбкой в складку и в джинсовке поверх. Сохнущие волосы вьются и лезут в глаза.       — И тебе удобно на вот таких вот? — киваю на каблуки.       — Связать тебе руки, иначе быть оргазму? — спрашивает он, и глаза у него в этот момент становятся какие-то странные и масляные, как у мартовской кошки. — Нормально на них, привык. Как в двенадцать дорос до маминой обуви, так и удобно стало. Поехали на троллейбусе, тут недалеко.       Я, конечно, только потом понимаю — лучше было б пешком, поскольку те двадцать с копейками минут моего добровольного мучения никто не вернет. И последующих недель — тоже, но я, еще по глупости считающий свое сердце, мысли и репродуктивные органы независимыми, в этот миг думаю только о том, чтобы поскорее доехать. Арсений взлетает по ступенькам удачно подрулившего тралика, берет билеты и становится у окна на задней площадке, я рядом, ухватившись за ручку над головой.       — Обычно я пользуюсь маминой машиной, но сегодня она ее взяла, — поясняет он, расставляя ноги и упираясь спиной в яркую желтую трубку.       — Придется… о боже! За что!       Я, обернувшись, тоже с ужасом наблюдаю как в салон начинают набиваться галдящие школьники. Сопровождающие, вспотевшие учителя в красных жилетках поверх строгих пиджаков, вопят едва ли не громче самих детей, пропихивая их дальше и пересчитывая.       — Проходим по салону! — орет кто-то рядом, и я шагаю, оказываясь лицом к лицу с Арсением.       — Извини, — говорю, пытаясь смотреть в сторону, но смотрю на его губы. — У меня там бабка с тележкой позади, некуда двинуться.       — С какой тележкой? — спрашивает Арсений, с трудом вдыхая.       — Чемодан на колесиках такой дурацкий.       Арсений сначала тоже смотрит куда-то вверх и над моим плечом, но потом взгляд плавно смещается на мою шею и ключицы. До момента, когда он облизывает губы, я еще пытаюсь игнорировать учащающееся сердцебиение.       — Давай я повернусь, — предлагает он. — Пуговицы в спину впиваются.       Да, блядь, отличная идея. Так мне, блядь, еще спокойнее.       — Да ты издеваешься, — говорю вслух, но он уже разворачивается, потеревшись всем, чем можно, и под тонким шифоновым, хоть и объемным снизу, платьем ягодицы прощупываются отчетливее некуда. Два упругих небольших полушария, между которых хоть и удобнее прижиматься оформившимся стояком, чертовски приятно, но мучительно и стыдно.       — Извини, — видимо, замечая эту неловкость, произносит Арсений.       — Ничего, — говорю я сквозь зубы.       — Проходите дальше! — ворчит бабка за спиной. — Вещи поставить некуда!       — Дальше уже — только вглубь, — огрызаюсь я. — На руки берите свою торбу.       Арсений снова прыскает от смеха, хватается за поручень обеими руками и опускает голову. Он, оказывается, очень смешливый, и я отмечаю, что еще ни разу пока не видел его по-настоящему хмурым или недовольным. На каждом повороте и остановке я врезаюсь бедрами в его задницу и представляю, что передо мной стоит та самая старуха с тележкой-чемоданом-торбой. Представляется с огромным усилием, потому что Арсений мое положение не облегчает, уперевшись ягодицами еще сильнее. Крепкими и заметно натренированными, видимо, спортзал ему знаком не понаслышке и входит в график постоянных посещений. На очередной остановке я утыкаюсь носом в его макушку и стою так, вдыхая запах шампуня и не спеша откинуться назад.       — Совести нет, — ворчит бабка, перекочевав немного вправо. — При детях тискаются, охальники!       — Я ее сейчас в окно выкину, — говорю я угрожающе тихо.       Арсений фыркает:       — Выходим на следующей, терпи!       Из троллейбуса мы вываливаемся потными, помятыми и раскрасневшимися. Арсений, сдувая со лба пряди, поправляет платье, снимает куртку и подтягивает колготки прямо через подол. — Это было впечатляющее приключение, — произносит он. — Но больше в тралике не поедем. И мне снова надо мыться.       Мы шагаем в ногу к его многоэтажке, а я думаю — из душа он как выходит? Только бедра заматывает в полотенце или до самой груди все, как девчонка? Учитывая, что…       — А ты себя девочкой считаешь? — спрашиваю я, проклиная себя за нетактичность.       — Скорее средним полом. Что-то между, с уклоном в женское. Но если меня ударит женщина, я не стану бить ее в ответ, так что это сложный вопрос… Алло, мам, ты дома? Еще едешь? Ага. Ага. Ладно, мы подождем.       Дома он скидывает туфли, и, включив чайник, уходит переодеваться. Возвращается, ставит в микроволновку тарелку с лазаньей и кладет передо мной на стол две силиконовые розовые резинки.       — Мама сказала сделать что-то с твоими лохмами. Ей нужно лицо проработать, будут мешать. Ты ешь, а я займусь, — вручает вилку и тарелку с просто убойно пахнущей лазаньей, а я, не сдерживаясь, начинаю запихиваться едой. — Эй, ну ты осади, жуй хотя бы!       — Очень вкусно, — говорю я. — Мама готовила?       — Какой там! Когда ей? Она сама есть забывает. Я научился по роликам в ютубе.       Разделяет шевелюру на две части и начинает ловко заплетать косу от виска, сопя от увлеченности. Движения пальцев успокаивающие, мягкие, хоть и выверенные, умелые, и он очень скоро берется за вторую косу.       — Ты чего притих? — спрашивает, закрепляя концы резинкой. — Кофе будешь?       — Буду.       Тамара Петровна появляется спустя пару минут и кофе допить не дает, провожая меня сразу в мастерскую, усаживая на стул и приказывая смотреть на нее. Перепачканный краской халат она набрасывает поверх делового костюма, сразу видно — человек-вдохновение. Человек-порыв. Как моя мама, которая на волне общего помешательства усыновила от соседки чайный гриб, но вскоре про него забыла, и им теперь занимается дядя Миша, каждый раз скорбя, когда приходится удалять лишние куски у распирающего банку создания.       — Мэйби-бэйби, — бормочет себе под нос Тамара Петровна, ее глаза горят, руки летают с зажатым в них угольным карандашом. — Поверни голову направо.       Я поворачиваю, вижу в дверях стоящего Арсения в одном полотенце, — до ключиц замотался, конечно же, — и стоит он, видимо, давно.       — Вот! Во-о-от! Вот это выражение идеально! Македонский должен смотреть с вожделением на нагую нимфу! — восклицает Тамара Петровна, а я чертыхаюсь:       — Чего? С каким еще вожделением?       — Ну с обожанием, если тебе слово не нравится!       Арсений, тряхнув головой, уходит, и Тамара Петровна еще долго объясняет мне, как именно должен смотреть товарищ Македонский.       — Хотя, конечно, мальчиков он любил больше, — добавляет она.       — Повезло вашему сыну, — говорю я. — Вы к этому нормально относитесь.       — Мы, люди искусства, не с вашей планеты. Но ты меня понимаешь, Арсюша говорил, что ты музыкант. Есть вещи куда более важные, чем чье-либо ограниченное мнение. Человек с крыльями, воспитанный в мире бескрылых, всегда будет считать себя уродом. Повернись-ка чуть левее.       Домой я возвращаюсь за полночь — шел пешком, погода располагала, но еще больше настроение. Странное щемящее чувство, не дающее покоя и возможности сидеть на месте. Дверь открывает дядя Миша, смотрит на меня и говорит маме, которая приседает в зале с гантелями:       — Слышь, мать, нам сына подменили. Дэушка, вы к кому?       Я, сдирая с волос забытые резинки, не могу сдержать смешка — хорош герой, так и прошел по городу.       — Костик, тебе погреть рагу? — пыхтит мама, а я говорю, что уже поел. — Опять? Это где это? Опять у Васьки?       — Ну-у-у…       — Да барышню он себе заимел! — хмыкает дядя Миша, запирая за мной дверь.       Я делаю страшное лицо, отмахиваясь, но мама тут как тут — стоит рядом, вытирая вспотевшие ладони о лосины:       — Барышню?       — Мам! Да нет у меня никакой барышни!       Маму не проведешь:       — А ну-ка, — она сгребает меня за грудки и принюхивается. — Духами пахнет! Костик, ты что, правда девочку завел?       — Ма-а-а-ам!       Нет, мам — хочется сказать. Не завел. Это она меня заводит. И я, спеша закрыть дверь перед самым носом родительницы, наперед знаю, что будет в пришедшем секундой ранее сообщении.       «Ты забыл отдать мои резинки».       «Я думал, ты мне их подарил» — отвечаю, опускаясь в кресло у входа.       «Что ты с ними делать будешь? На хуй нацепишь? Тогда — дарю!».       То, что я сижу в темноте с дурацкой ухмылкой, понимаю не сразу. А еще позже замечаю, что написал стихи экспромтом в заметках на телефоне. Разбуди меня вечером, Поцелуй прямо в душу. В саду на пледе клетчатом, И я точно отвечу, не струшу. Разбуди меня утром, Расплети наши пальцы. В рассветном золоте чудном На земле, где все мы скитальцы. Разбуди сегодня и завтра, Поделись собою и верой, В то, что вместе до марта Вдвоем мы под общей Венерой. Капает солнце, спелеет вишня, И тебя когда-то заверю я, Что на нужной остановке вышли В осыпающихся мгновениях.       И это, блядь, диагноз. Стихи — это диагноз. Их я пишу только когда меня что-то цепляет. А тут хуже — навылет, видимо. Нет, в траликах я с ним больше разъезжать точно не буду.