Ворона

      «Ты представляешь себя на большой сцене?».       «Почему нет? С кучей визжащих поклонниц, которые хотят от меня детей».       «И бросают в тебя мокрыми трусиками?».       «И бросают мокрыми трусиками».       — Константин, что у вас там такого интересного? — раздается прямо над ухом голос препода. — Пытаетесь на калькуляторе извлечь квадратный корень из нуля?       — Практически, — говорю я поспешно, убирая телефон в карман. — Извините, нужно было ответить на сообщение.       — Больше не отвлекайтесь! У нас важная тема, а вы… о небесных кренделях мечтаете.       Меня передергивает — фразу эту я ненавижу со школы, как и «а голову ты не забыл?» и «почему опять без сменки!».       О, в школе я был примерный мальчик — носил брюки со стрелочками, мама купила мне очки и зализывала волосы на косой пробор. Тройка была редкостью в моем дневнике, пока я не влюбился в девочку, которую к нам перевели, абсолютно неуправляемого подростка-эмо, ведь тогда это было модно. Вместе с ней мы бродили по заброшкам, пили различную слабоалкогольную дрянь, слушали старую-добрую Психею и целовались. И вот тут сыграли гены, потому что сразу после Психеи я перешел на русский рок и на сильноалкогольные напитки, поэтому к тому возрасту, когда мне официально можно было пить, я уже бросал.       В эту субботу народу много, Вася, потный как неопытная пионервожатая на отдыхе, отбивает ритм без косяков. Анжела, в дурацкой пушистой юбке и кедах на полосатые носки, скачет от края до края, подвывая в нужный момент. Дениска, умудрившийся сломать новый медюк еще в начале разогрева, тренькает своим старым, затертым. Я — пою. И впервые за все время волнуюсь не от подкатившей волны драйва, а оттого, что прямо у сцены стоит Арсений, рядом с которым прыгают подвыпившие студентки. Спокойно стоит, сложив на груди руки, улыбается, на лице мелькают разноцветные пятна-блики. Как вообще ему удается стоять на одном месте, пока вокруг творится такое мракобесие — неясно. С меня и так будто семь потов сошло, футболка мокрая, а он стоит, и не заметно, что ему жарко.       У нас час, который пролетает как десять минут, и на медляке в конце, без врывов и сольняков Дениса на гитаре, мне прямо в морду прилетает что-то яркое. Прервавшись, я с изумлением пялюсь на трусы, состоящие из одних ниточек, смотрю на Арсения, который лишь пожимает плечами, и прячу трофей в карман.       — У нас будут красивые дети, обещаю, — говорю хрипло в микрофон, танцующие бабы притихают, а затем оглушительно визжат и хлопают.       Наверное, решив что это крутой флэшмоб, самые рьяные бросают в меня своим нижним бельем, едва стоящему на ногах от приятного потрясения Денису даже достается чей-то лифон.       — Отнеси своей девушке, подарок будет, — говорю я, когда мы выходим за сцену, пропуская следующий коллектив.       — У нее меньше, — отвечает Денис, примеряя лифон на себя, а Васька ржет:       — На вырост как раз!       Арсений ждет у входа, сидя на верхней ступеньке, в платье с блестяшками через одно плечо. Подстриженные под каре волосы уложены в локоны, которые так и тянет потрогать.       — Знакомые все лица! — замирает Васька, переглядываясь с Денисом, когда Арсений поднимается.       — Он со мной, — говорю я. — Я пригласил. Вопросами не донимать, шуточки тоже при себе.       — Да мы и не собирались! — лыбится Денис, Вася кивает, а вот Анжела, фыркнув, уходит со словами:       — Не, ребят, сами развлекайтесь. Я к девчонкам.       — Ревнует, — хмыкает Вася. — Ну что, идем?       — Куда? — спрашивает Арсений, слегка вздрогнув, когда я приобнимаю его за плечи.       — Гулять!       Погода чудная — располагает к шатанию по городу. Вряд ли Арсений таким прежде увлекался, но в компанию он вливается легко, в сквере, на лавочке, протянутую банку пива берет с осторожностью, но потом втягивается, шепнув мне на ухо:       — Что за дерьмо?       — Балтика девятка, — отвечаю я. — Это они покупали, я тут не виноват.       Глажу его чуть ниже спины, он смотрит с вызовом, точно вот-вот обматерит, но продолжает слушать Ваську, рассказывающего байки из своей личной жизни.       — Короче, она мне сказала, что девственница, — он подкуривает, затягивается и выдыхает в сторону. — Но я ж вижу, что сама чуть на хуй не прыгает, я ее под ручку и в кусты, вот как раз недалеко отсюда, начинаю раздевать, а там такой мохнатый кракен у нее под юбкой, что сразу просек, почему она до сих пор девственница…       — Фу, бля, — плюется Денис, а Арсений, ухватившись за мой рукав, смеется. — Давай без этих твоих… Костик, лучше спой!       — Что спеть? — я достаю из чехла его гитару-шестиструнку.       — То, что у тебя ассоциируется с тобой? — подсказывает Арсений.       — Тогда это.       Вспоминается сразу LOUNA: Мама, я прошу, не ругай меня, Если я ложусь спать в начале дня. Я открыла дверь, он в неё вошёл, Жизнь моя теперь это рок-н-ролл. Это шок в пятнадцать лет, Это первый рок-концерт, Это слэм, и губы в кровь, Раз за разом вновь и вновь. Это Хэтфилд и Мастейн, Это Deftones и Mudvayne, Это Летов и Кобейн, это лето и портвейн, Это первое барэ на гитаре во дворе. Это Beatles и Woodstock, Это Pistols и панк-рок, Это то, что нас тогда изменило навсегда.       А ведь правда: панки и партюха были, драки, ночи в ментовке. Васька подпевает вполголоса хрипло, но все же громче меня, и вскоре дверь подъезда хлопает. В сторону нашей лавочки несется нечто бесформенное, шаркая тапками, потрясая шваброй:       — Щас я вам устрою тут Летова!       Достается невиновному Денису, поскольку он ближе всех, и он, отбегая и прикрываясь гитарой, жалобно возмущается:       — Дед, ну ты чо? Мы ж тихонько!       Ваську тоже как ветром сдуло, я, утягивая Арсения все дальше во дворы, слышу их все хуже.       — Стой, а как же…       — Потом созвонюсь с ними! Думаешь, первый раз?       У ближайшего дерева мы останавливаемся перевести дыхание, Арсений прижимается к стволу спиной, меня так и тянет магнитом, поэтому я — к нему.       — Так это твои? — спрашиваю, вынимая из кармана веревочки.       Арсений облизывает пересохшие губы:       — Проверь.       Под задранным платьем обнаруживаются нормальные, человеческие трусы, прикрывающие половину задницы. И крепкий стояк, от прикосновения к которому Арсений тихо выдыхает и прогибается в пояснице.       — Значит, не твои, — резюмирую я.       — Мои, — отвечает он уже в губы. — Я их из сумочки достал. Стиранные, но не новые, оставь себе, будешь меня вспоминать перед сном.       Целуемся в итоге пока не начинают саднить губы, потом долго приходим в себя и решаем домой не спешить — до рассвета пара часов, завтра все равно воскресенье, можно маяться дурью. В «стекляшке» в тех же дворах пиво продают и без паспорта, и ночью, и даже если ты залетный ксеноморф, потерпевший крушение, неважно, главное, что у тебя есть деньги. Поэтому рассвет мы встречаем сидя на детской площадке на качелях у песочницы, потягивая нормальное пиво из бутылок.       — Кальмара? — я киваю на открытую пачку.       — После рассказа о кракене не хочется, — отвечает Арсений. — Лучше отдай сухари. Ты, конечно, тот еще романтик. Сухари, кальмары, пиво, рассвет.       — Мы до этого целовались.       — Это ты про то, как ты меня чуть не выдрочил у того дерева? Ну ладно, засчитано.       Вскоре на горизонте появляется дворник, мы складываем мусор в урну и уходим, пока не накрыло праведным гневом. До моего жилища меньше квартала, Арсений, нажимая на кнопку заказа в приложении такси, говорит:       — Иди, я дождусь.       — Куда торопиться, — произношу я. — И так просплю до вечера.       Перед тем, как сесть в машину, он влажно целует меня, спрятав жвачку за щеку. Я иду дворами все еще улыбаясь — люблю это чувство, в такие минуты пишутся самые искренние песни. Мама дома, жарит оладьи, дядя Миша в растянутых семейниках поливает фиалки. Пахнет вкусно, но отказываюсь есть я просто потому, что не хочу. Хочется только спать, но я еще нахожу силы принять душ и только потом валюсь в кровать, задернув шторы. На свежие воспоминания дрочится сладко, до спазмов, и меня отрубает сразу после этого. Однако в дверь стучит мама:       — Костик! Вставай, твоя девочка пришла.       — Какая девочка? — мычу я в подушку.       — Артемона. Ой, прости золотко… Артемида!       Я так резко подскакиваю, что путаюсь в спущенных трусах, натягиваю их в прыжке и открываю дверь.       — Не шалите тут, у нас картонные стены! — говорит мама, удаляясь, а Арсений проходит в комнату.       Смотрит на разбросанные по углам вещи, мигающую на компьютерном столе мышку, переводит взгляд на батарею под окном, куда мама так любит вешать свои вещи на просушку, потому что из окна дует сразу вниз. Сегодня там во всей красе разложены ее носки и нижнее белье в горох — мама любит горох во всех его проявлениях. Кроме как в еде.       — Я думал, ты против ретро, — говорит Арсений, щурясь. — Я маме сказал, что у тебя остаюсь до вечера. Передумал домой ехать, хочу с тобой.       Я, закатив глаза, подхватываю его и опрокидываю на разоренную постель.