Ворона

      О чем я думал обычно первым делом, просыпаясь? О том, во сколько сегодня пары и стоит ли на них идти. О том, что перед выступлением в эту субботу нужно еще раз прогнать Васю на барабанах, но в другом ритме, хотя он по-прежнему рвется к гитаре. О том, ушли ли родители на работу или снова придется есть мамины блинчики, тоскуя по припрятанному дошику.       Сегодня, даже толком еще не проснувшись, я перво-наперво думаю об Арсении, и живот сводит сладко и томительно, а следом уже появляется эрекция, слишком крепкая для утренней.       — Заебись, чо, — я с рычанием накрываю голову подушкой, окончательно понимая, что встрял.       Насколько сильно — покажет время, и это не тот случай, когда можно тупо забить, с пацанами всегда сложнее, хотя дальше поцелуев у нас никогда не заходило. И то там даже искры не было, только желание попробовать новое. С парнем сложнее и проще одновременно — ты вроде как с ним на равных, и если ты ему не нравишься, он даст понять сразу. Вполне ясно выгорит или нет, их не надо добиваться, они не канифолят мозги без повода и можно предугадать реакцию. Девчонки существа инопланетные, их непросто понять, но победа потом вкуснее, ведь дается она сложнее. Арсения, находящегося где-то между этими двумя видами существ, понять будет трудно.       А я ведь ему тоже нравлюсь — думается вдруг, и живот сводит сильнее. Если вспомнить, то смотрит он всегда как-то заинтересованно, временами — откровенно кокетливо, в тралике вон вчера, к примеру, потерся совсем на грани интимного. Что я, собственно, теряю, попробовав? Да ничего. Лучше сейчас, сразу, пока не успел привыкнуть к мысли о том, что хочу его видеть рядом, и тогда отказ не так глубоко ранит.       В задумчивости я трогаю колечко в губе языком. Да, надо решаться.       Но два дня мы не видимся — он на съемках за городом, я в политехе на парах и не нахожу себе места. В четверг вечером я конкретно лажаю на репетиции, не попадая под Васю и проседая на полтона ниже положенного.       — Не выспался? — ворчит Денис, заливаясь энергетиком — кто-кто, а он, как Никола Тесла, спит по два часа. Правда, Тесла создал множество полезных вещей и технологий, а Дениска всего-то просиживает жизнь за игрой в контру. Киберспортсмен, мать его.       — Бессонница, — говорю я, отбирая у него банку.       — Кость! — вопит с края сцены Анжела. — Тут звонят тебе!       Бросает телефон, и я, подхватив его, быстро нажимаю на кнопку.       — Что, уже пора? Вроде ж к восьми договаривались с твоей мамой, а сейчас только шесть, — говорю, вскинув руку с часами.       — Ну как бы да, — произносит Арсений с унынием. — Только я тоже очень хочу домой, но сижу в съемочном павильоне примерно… мм… час. Можешь за мной приехать?       — Да не вопрос, а что случилось?       — Случился Владимир, мой самый преданный поклонник. Приехал, и стоит у входа с цветами, как только адрес нашел…       Какая прелесть — я еду спасать принцессу из лап дракона. Только вот при виде этого дракона у меня внутри все скукоживается от отвращения — презентабельному мужчине, что стоит у входа в здание павильона, на вид лет сорок пять, хотя не исключено, что больше, видно, что сильно молодится: седина закрашена, зубы отбелены, брови подстрижены. На капоте бэхи лежит букетище, которым убить нельзя, но можно спрятать в середине трехлетнего ребенка. Арсений, скорее всего, думает, что такой как я его отпугнет. А нихрена, я таких знаю.       — Я, типа, приехал, — произношу я в телефон, обходя здание с другой стороны. — Но я тебе ничем не помогу, если встречу, то это только… ну… подстегнет, что ли? Охотничий инстинкт проснется. Где ты такое старье откопал?       — Такого закапывать пора, — отвечает Арсений. — Мамин знакомый, одно время к нам часто приезжал, пока мама не поняла, с какой целью. Так и что мне делать? Самому выйти предлагаешь?       — Давно бы вышел! Подойди к последнему окну в коридоре, ручку подергай. Открывается?       Окно, на удачу, открыть удается, и из него высовывается белокурая голова Арсения, в ушах которого болтаются яркие кольца с висюльками.       — Серьги ужасные! — замечаю я. — Девяностые снова в моде? У моей мамы таких обувная коробка. Вылезай!       — Как я вылезу? — он смотрит вниз с сомнением. — Высоко же!       — Мы с пацанами в школе со второго этажа прыгали, это — не высоко. Давай, лезь! Ты никогда из окна не вылезал?       — Нет.       Я, протянув руки, вздыхаю:       — Я подстрахую, давай. Маленькая подсказка — лезть надо жопой вперед.       На секунду голова изчезает, потом слышно стук, — подвинул стул — и через подоконник перекидывается нога, затем вторая. Стоит отметить, что он бы мог и в этом положении просто сползти вниз, а я бы его поймал, но сказано — жопой вперед, и он разворачивается, оперевшись на колено.       — Володя, сучара, колготки порвал из-за него! — сообщает Арсений, болтая в воздухе ногами в туфлях. — Да где ты там? Я так и буду висеть?       Я, спохватившись, ловлю его, удерживая за бока. От короткого прикосновения становится жарко и чувство такое, точно волоски на руках наэлектризовались.       — Как я домой поеду? — отряхиваясь, возмущается он. — Прямо на коленках, Володя, сука!       — Хочешь, зайдем ко мне, снимешь, — предлагаю. — Я живу на соседней улице.       Можно снять и тут, за ближайшим углом, или взять такси и поехать сразу домой, потому что он снова не на машине. Но Арсений соглашается:       — А пойдем! Мама просила передать, пока ты добирался, что сегодня не получится, ей надо выставку организовывать. Сваришь мне кофе.       — Заварю, — хмыкаю я. — В суровых российских семьях кофе среднего рода и его просто заливают кипятком, представляешь?       — Да иди ты! — фыркает он. — А что, правда серьги ужасные?       — Отвратительная безвкусица.       — Это ретро.       — Отвратительно безвкусное ретро.       Дома, тоже на удачу, никого — дядя Миша на работе допоздна, а мама уехала к подруге. Арсений, разувшись, ставит туфли на коврике, сует ноги в предложенные мягкие тапки и идет за мной на кухню, остановившись в дверном проеме и ощупывая «дождик» из нанизанных на капроновую нить крышечек от колы.       — Это отчим делал, — поясняю я. — Пять лет собирал.       — Зачем? — недоумевает Арсений, приземляясь на стул.       — На это даже он сам не ответит, — хмыкаю я.       Пока закипает чайник, Арсений задирает ноги на соседний стул, приподнимается, скатывая разодранные колготки, а я, склонившись над раковиной, на это смотрю. Отчего-то именно вид его голых коленок вызывает во мне то самое сладко-томительное чувство, накатившее недавно утром. Колготки отправляются в мусорное ведро, которое под столом.       — Кость, ну ты свинья, — произносит он, выпрямляясь. — Банку бы вынес, там прокисло все давно, маме бы помог.       — Какую банку? — не понимаю я. — А! Ты про Геннадия? Это чайный гриб. Его специально разводят.       — Геннадий? — поднимает бровь Арсений. — Зачем добровольно разводить его?       — Он полезный. Мама на нем худеет. Тебе же с молоком?       Он берет из вазочки печенье, откусывает и жует в задумчивости, рассматривая магнитики на холодильнике и фиалки на окне, которые выращивает дядя Миша. У мамы все дохнет, и гриб бы сдох, если бы не он.       — Как у вас миленько, — говорит Арсений, и звучит это искренне. — У нас такая же кухня была под Таганрогом, пока мы сюда не переехали. Только без крышечек. Мама работала на заводе лакокрасочных, я в школу почти не ходил, дома сидел на обучении, каждый цветочек на вот таких обоях пересчитал.       — Болел? — спрашиваю, размешивая сахар.       — Били, — говорит Арсений с чудовищной простотой. — Я всегда был белой вороной. Наверное, так бы и подох там, где-нибудь за гаражами, если бы мамины картины не заметили на выставке. Она в Питер на последние деньги поехала, верила, что получится — а я не верил. Мне четырнадцать было. Потом начали покупать, приглашать, какой-то спонсор даже мастерскую ей снимал первое время, где мы и жили. Со временем выкрутились, мать ипотеку взяла, устроила меня в колледж. К хорошему быстро привыкаешь. А в колледже дочка директора, известный фотограф, увидела меня случайно и пригласила на пробы в агентство, сказала, что такие, как я, сейчас востребованы. Типа, начнешь здесь, в России, заметят за границей, поедешь в Америку или еще куда.       — И ты поедешь?       — Со временем. Что тут делать таким как я? Ладно, сейчас мне девятнадцать, а в тридцать кому я тут нужен буду? Я, кроме как лицом работать, пока ничего не умею. Отучусь на заочке и уеду. Ты выкрутишься, ты бойкий.       — На самом деле очень занудный, — отвечаю я, макая печенье в кофе и хмурясь, когда оно, размокнув, плюхается в кружку. — Сукаблядь…       Арсений заливисто смеется, не замечая, что половина его печенья тоже остается в кружке.       — Еще надо мной ржешь! — замечаю я. — Сейчас ложку дам.       — Да я сам! — встает, тянется к краю стола и нависает надо мной, а лицо его в сантиметрах от моего, и видно, что реснички в уголке глаза не прокрашены. Мне хватает недолгого замешательства, чтобы решиться, я утягиваю его к себе на колени и бедро под платьем стискиваю не слишком деликатно. Голубые глаза вспыхивают удивлением, розовые губы приоткрываются с готовностью.       — А говорил, барышни у него нет, — произносит мамин голос за спиной, и Арсений, вскочив, пересаживается на свой стул. — Как звать-то, красавица?       — Ар… Артемида, — быстро нахожусь я, а Арсений морщится и закрывает лицо ладонями.       — Какое красивое имя! — восхищается мама, вешая сумку на дверную ручку. — А меня Натаха. Вы будете…       — Мам, мы уже поели! Спасибо!       — Да, спасибо большое, мне пора, — говорит Арсений, пряча глаза и ухмылку. — Такси приехало как раз.       Он, подхватив телефон, на ходу вбивает номер дома в онлайн-заказ, обувается и еще раз прощается у входа, почти выбегая в подъезд. Света нет, лампочка как всегда выкручена, я догоняю его у двери и прижимаю к обшарпанной стене, задирая платье и сжимая в руках ягодицы. Арсений, смешно пискнув и стукнувшись затылком, замирает и не дышит, когда я прижимаюсь к нему губами. Губы мягкие, со вкусом кофе, но очень скоро становится понятно, что прежде он не целовался, и это странно, учитывая его подчеркнуто развязное временами поведение.       — Так ты… — выдыхаю в эти теплые губы, и он хрипло прерывает:       — И что теперь? Неинтересно, да?       — Скорее наоборот…       Со второго раза он пытается отвечать, я сбавляю обороты, и получается совсем неплохо, даже как-то по-детски невинно.       — Ты совсем еще детка, — говорю, оторвавшись.       — Неопытный? А с кем бы мне, сам подумай?.. Такси приехало. Я пойду?       — Вот с этим? — я вжимаюсь пахом, ощущая и его стояк в том числе, он снова стукается затылком и ойкает. — Представь что-то мерзкое.       — Володю, — Арсений дышит часто и облизывает нижнюю губу. — Как он меня…       — …трогает и потом целует прямо…       — Фу! Теперь точно можно! Пока?       — Пока!       Подъездная дверь закрывается, по ступеням стучат каблуки, я плетусь обратно в квартиру на ослабевших ногах. Мама, стоя в коридоре и сложив руки на груди, дожидается, когда я разуюсь и кивает в сторону кухни:       — Надо поговорить.       Эту интонацию я знаю — она всегда использует ее, желая за что-то хорошенько отпесочить. Я сажусь за стол, не ожидая ничего хорошего.       — Костя. Ты меня держишь за дуру? — темные глаза щурятся в тонюсенькую щелочку. — По-твоему, я ничего не заметила?       Все. Пизда всему.       — Мам, — я пытаюсь подобрать слова, чтобы суметь объяснить, почему Арсений носит женские вещи, но она говорит:       — Скажи честно: ты стесняешься того, как я готовлю? Я невкусно готовлю?       — Мам, — смотрю на ее обиженное заранее лицо. — Мам. Ты вкусно готовишь. Картошку и… макароны с сыром. А остальное чуть… хуже.       — И вы все молчали! — взрывается она. — Столько лет! И этот пиздюк Миша тоже!       — Мам, мы любим тебя. Поэтому не хотели обижать.       Обиженная мама хлещет меня полотенцем по спине, обвиняя «пиздюка» дядю Мишу в сговоре со мной, потом плачет, потом смиряется и обещает посмотреть рецепты для чайников в интернете. Я, облегченно вздохнув, наливаю себе вторую чашку кофе и собираюсь уйти к себе.       — Кость, — останавливает мама. — Тебе не идет.       — Что не идет? — спрашиваю.       — Розовая помада. Вытри с подбородка.       Очень хочется написать первым, но я, помня про назойливость Володи, терплю до часа ночи и все равно спрашиваю:       «Придешь в субботу в «Голди»? Мы выступаем в одиннадцать».       «Приду» — кратко и даже без улыбочек.       Блядь, не надо было спрашивать, сто процентов подумал, что я как настырный Володя. Залезаю в кровать с чувством собственного недостоинства, телефон пиликает, и я, открывая сообщение, застываю с поднятой рукой.       «Это личное портфолио, не думай, что я такая же фиалка, как ваши на окне. Спокойной ночи».       Снято у зеркала: Арсений в шелковой пижаме, — короткая майка на бретельках и оооочень короткие шорты — в сетчатых гольфах с бантиками, в туфлях на шпильке. Я долго лежу, прежде чем пожелать спокойной ночи в ответ, потом присматриваюсь к кровати на заднем фоне, на которой лежит что-то продолговатое и интенсивно розовое.       — Да ну нахуй! — произношу по слогам, и телефон, выскользнув из моих рук, падает на лицо.