Ворона

      Тамара Петровна ложится спать около двенадцати. В это время выспавшиеся днем я и Арсений раскачиваемся в гамаке на лоджии, пока на столике напротив мелькают картинки из супергеройского кино. Не под пиво, правда, а под винишко.       — Моветон, — говорит Арсений, наблюдая за тем, как я заедаю вино чипсами. — Полусладкое лучше с устрицами.       — Какая жалость, — отвечаю я, поглаживая его ступни на моих коленях. — Я не знал. У тебя случайно не завалялось устриц?       — Только крабовые палочки. К ним и обычное пакетированное пойло подойдет. Белое вино, чтоб ты знал, подают к рыбе и дичи, красное — к жирному и горячему мясу. Правда, в Таганроге я еще об этом не знал. Пил, как ты, как свинья бескультурная, порошковое прямо из картонных пакетов. Потому что все пили, всем было клёво, а мне не шло — блевал полдня.       — Ты такой романтичный!       — Куда мне до тебя! Пиво, сухари, рассветы.       На экране ноутбука вдруг всплывает окошко скайпа, Арсений, приняв вертикальное положение, поясняет:       — Это Димочка, мой интернетный друг из Тольятти. Познакомились в гей-чате, — нажимает «принять» и радостно улыбается в камеру. — Димочка!       — Приве-етосики! — на экране появляется воистину экзотическое создание — вполне себе молодой парень, мужик мужиком, но с завитой блондинистой челкой, с нарощенными ресничками, с губищами, намазанными ярким блеском и бусиками на далеко не тоненькой шее. — Как делишки? Что за красавчик с тобой?       — Это Костя, мой… парень? — я киваю, и Арсений говорит уже утвердительно: — Мой парень, знакомься.       — Мгм, — произносит Димочка, хлопая своими опахалами. — А друзья у твоего парня есть?       — Они гетеро, — хмыкаю я, на что он заявляет, что в среде творческих людей это понятие весьма растяжимо — во всех смыслах.       От переизбытка уменьшительно-ласкательных в словопотоке этого экзотического создания сладко становится и во рту, до самых гланд. Выясняется также, что Димочка работает в гей-клубе стриптизером, хотя душа у него всегда лежала в сторону музыки.       — Играешь? — спрашиваю я из вежливости.       — Немного пою, — скромно улыбается Димочка. — Могу спеть арию Джульетты.       Я не успеваю отказаться, переживая за собственное психологическое здоровье, но в следующий миг положенная в мой рот Арсением виноградина не выпадает только чудом. Потому что такой контртенор я прежде слышал только на старых записях выступлений Клауса Номи. И в моих мечтах Анжела уже летит со сцены пинком под зад, поскольку лажает и иной раз халтурит, не выкладываясь и вполсилы, а ее место занимает Димочка. Это создание с губищами кинодивы и кротким взглядом пастушки, с редким оперным голосом именно та изюминка, какая нам нужна. Андеграунд, металкор, вспышки стробоскопов и Димочка.       — Зови его в гости, — шепчу на ухо Арсению, пока его собеседник занят пересказом событий минувшей недели. — Он идеален. Я хочу его.       — Не расслышал, ты хочешь в ебло получить? — мурлычет в ответ Арсений, и я добавляю:       — Я хочу его в группу.       — Он не согласится.       — Попытайся.       На предложение приехать и попробовать себя на сцене Димочка мотает накрученной челкой. Упирается — дома работа, собачка Тяфа, кактусы…       — Псину с собой бери, — говорит Арсений. — Ты мне с прошлого лета обещал приехать.       — Ты ничего не теряешь, — я иду ва-банк. — Познакомлю с друзьями. Отдохнешь от своей работы, развеешься.       Тольятти настолько суровый город, что в нем есть гей-клубы, но практически нет геев — одни пидоры, как немного раньше выразился сам Димочка, и он соглашается, поломавшись совсем чуть-чуть. Обещает уладить вопрос с выходными и приехать на неделе. На радостях я стискиваю Арсения, он проливает вино на плед, ворчит — слегка заторможенно от выпитого — и предлагает перебраться в комнату.       — У меня кровать не скрипит, — сообщает, скидывая тапки и подползая ко мне со спины, пока я снимаю джинсы. — У меня есть смазка, и резинки, и искусственные… — выписывает рукой в воздухе знакомые очертания. — …органы. Но я, блядь, боюсь. С игрушками одно, а с человеком…       — Знаешь… Давай начнем, как ты любишь. А потом, если захочешь, продолжим. Да?       Эта идея — самое удачная из всех, что мог родить мой мозг в приступе спермотоксикоза. И стоит отдать должное Арсению — ему она тоже кажется удачной, поскольку он лезет рукой под кровать, вынимая из ящика то самое розовое и продолговатое, увиденное мною на фото.       И блин, это заводит — то, как он льет на ладонь гель и размазывает по стволу из матового силикона.       — Глупо как-то, — фыркает, вкладывая скользкую игрушку в другую руку.       — Да нет. Здорово. Иди ко мне.       От поцелуя он расслабляется. Настолько, что ткань сетчатых стрингов натягивается недвусмысленно, и еще сильнее, когда он, расставив колени и мазнув по промежности скользкой рукой, опускается на чудовищно розовое и пошлое.       — С тобой круче, — произносит, обняв меня за шею и двигаясь на своей игрушке пока что медленно, плавно, нарочно соблазнительно.       Укусы в шею становятся допингом, от которого кровь бежит быстрее. Быстрее и быстрее, дразня нервы, выпитый алкоголь только провоцирует всплеск эмоций. Арсений, оказавшись вдруг снизу, перехватывает мою руку за запястье, резко вдыхает, но не успевает испугаться, когда место искусственного члена занимает настоящий.       — Ни хуя себе, — шепотом говорит он, и мне на секунду делается смешно. Ровно на секунду, в следующую я уже двигаюсь внутри, на пробу — узко, плотно, горячо, непривычно, будто целку в кровать уложил, хотя розовая хрень, которая свалилась все же на пол, по размеру даже больше.       — Ты резинку надел? — придя в себя, спрашивает Арсений, а я отвечаю:       — Забыл. Но я могу показать справку с медкомиссии.       — Прямо щас?       Я, качнув бедрами, наконец вхожу до упора. Арсений роняет голову на подушку со словами:       — Засунь себе свою справку…       Когда он расслабляется, становится чуть легче, свободнее, и член скользит как надо, я это точно знаю, поскольку Арсению это явно нравится — его собственный при каждом толчке шлепает о живот. Ногти впиваются в спину щадяще, потом скользят так же неощутимо вдоль позвоночника вниз, вверх по бокам, по ребрам, снова вниз. Пальцы сжимают напряженные ягодицы, ныряют в ложбинку между ними, гладят, надавливают, кружат. Я не сдерживаю стона, а Арсений вопроса:       — Нравится?       Я затыкаю его, целую раскусанные мною же губы, он, вплетая пальцы уже в мои волосы, не унимается:       — А ты мне дашь себя трахнуть?       И это не то, что я ожидал услышать когда-либо от мальчика-девочки с очаровательным вздернутым носом, голубыми ангельскими глазками и бесконечными ногами, которые сейчас скрещены у меня на пояснице. Но стоит представить его, в том же платье или юбке, в чулках, — у него же есть чулки? — в туфлях, вот такого всего сзади и такого вот себя в коленно-локтевой, как член начинает пульсировать от подступающей разрядки. Еще немного, совсем немного.       — Если будешь хорошо себя вести, — говорю, и слышу ответное:       — Я настойчивый.       Котята умеют быть настырными — это я всегда знал. Но сегодня сверху я, а снизу он — и он сейчас хватается за спинку кровати над головой, крепко жмурится, шумно дышит, но не выдерживает и всхлипывает громко, заляпав живот густыми каплями. Я додрачиваю себе, нависнув над ним, откидываюсь затем на спину и шлепаю его по влажному бедру:       — Ты человек-сюрприз. Никогда бы не подумал, что наш первый секс пройдет под знаком «давай в следующий раз выебем тебя».       — А выебем? — ухмыляется Арсений.       — Ты невозможен.       — И ты представлял наш секс?       — Всего один раз.       Перевернувшись на бок, Арсений смотрит внимательно, как всегда с улыбкой:       — Пойми меня, кнопочка, — и на лице у меня тоже расцветает дебильная ухмылка. — У тебя секс был. Настоящий, полноценный, с засовыванием члена в другого человека. А я не знаю, как это, поэтому очень хочу попробовать. И то, что сейчас было, тоже мне понравилось.       — Ага, ага, хорошо… То есть да, можно попробовать. Но с хуя ли я кнопочка?       — У тебя в комнате стоит детское фото из садика, подписанное вверху «моя любимая Кнопочка», — говорит он, а я со стыдом вспоминаю, что там я беззубый и обмазанный зеленкой, в дурацких вязаных шортиках. — Я подумал, что тебе подходит это прозвище.       — Это мама, — ворчу я.       — Я так и понял. Вряд ли ты сам себя так назвал… Споешь что-нибудь? Тихо, никто и не услышит.       — Колыбельную?       — Что хочешь.       Никогда не пел колыбельные. Но с ним как-то даже само собой получается все. И спит он забавно, зарывшись лицом в подушку и устроив руку на моем животе. Однако когда я шевелюсь, собираясь повернуться, рука сползает ниже, крепко сжимая за яйца.       Вот вам и котенок.       Димочка прикатывает на собственном авто на второй день после созвона по скайпу. Встречаю его у вокзала я, поскольку Арсений на съемках, а Тамара Петровна ждет нас дома. Я, все еще на эндорфинах после недавнешней ночи и последующего утра, когда я не мог отлипнуть от Арсения еще минимум час после пробуждения, наглаживая все выступающие его части тела, люблю всех людей разом и мир в целом, стискиваю тщедушного, хоть и широкоплечего, Димочку в объятиях и сажусь в машину, помогая вбить в навигатор нужный адрес. В процессе вбивания чувствую, как в затылок кто-то тяжело дышит, поднимаю голову и сглатываю:       — Это что?       — Где? — хлопает ресничками Димочка, одетый в обычные мужские джинсы и футболку, но абсолютно пидорковатую фиолетовую ветровку. — А! Это Тяфа. Она хорошая, не ссы.       Тяфа — доберман в ошейнике такого размера, что застегнется на талии Арсения и еще дырки останутся. Я-то не ссу, а вот Дениска, который с детства боится собак и вскоре познакомится с ней, может огорчить неожиданной реакцией.