Ворона

      — Это Димочка. Он выступит с нами в субботу, а дальше как пойдет.       Вася перестает жевать свое тирамису, Денис кашляет и глушит горячий чай прямо из стеклянного заварника. Мы сидим в кафешке рядом с домом Арсения, познакомив предварительно Тяфу с властной Тамарой Петровной, которая сразу указала ей на миску на кухне и коврик на лоджии.       — Он играет? — откашлявшись, спрашивает Денис.       — В карманный бильярд только, — улыбается Димочка, а я отвечаю за него:       — Поет. Покажи им, у тебя же есть запись.       — Хорошооо, — Димочка достает телефон, листает, хлопает ресничками. — Так, это не то… Тоже не то… О, это с выступления на Первое сентября! Классный был костюмчик, правда, туфли неудобные. Так, так… Это с тематического вечера, пэтшоу… Ой, это я в душе! Ага, вот!       После случайно включенного видео с душем Вася пучит глаза преувеличенно внимательно, жуя не лимонную дольку, а, промахнувшись, коктейльный зонтик. Денис сопит в недоумении. Однако когда в найденном видео появляется звук, оба моргают в том же темпе, что и Димочка своими опахалами.       — Охренеть! — Вася явно впечатлен. — Но голос все равно оперный, не формат же!       — Это Анжела не формат, она с самого начала халтурит, — говорю я. — А это наш шанс, такой голос и такая харизма! Выступление на конкурсе, забыли? Мы заявку два месяца назад подали, почему бы и не попытаться?       Димочка, растаяв от похвалы, лыбится во всю харизму, Вася и Денис пока в ступоре, но мне все-таки удается их уговорить. Да, будет сложно — а как еще с таким голосом? Подстроиться, спеться, определиться, какую нишу ему выделить. Но такого точно не будет ни у кого.       — Вечером завтра тогда встречаемся в клубе? — спрашиваю.       — Я вас подброшу, — улыбается Димочка, и все согласно кивают.       Дениска тоже кивает, пока не открывает дверь машины и, отшатнувшись, не валится на задницу, цепляясь ногой за бордюр и не прикладывается попутно об него же головой. Тяфа смотрит на него из салона, уложив морду на вытянутые лапы.       — Да ебаный ты лузер! — тянет Васька.       — Сейчас, сейчас! — Димочка несется к упавшему в подстриженные кусты Денису. — Как головка, милый? Болит?       — Да он только головой ударился, головка у него пока в порядке, — фыркает Васька, забираясь на заднее сиденье к подвинувшейся Тяфе. — Но можешь проверить на всякий пожарный.       — Сейчас, сейчас.       Денис сидит, хватая ртом воздух, а Димочка, плеснув на ватку перекись, вытирает с его лба зеленые следы от раздавленных листьев и промокает мелкие царапины с таким участием, что даже немного завидно. И вспоминаются слова Арсения, который мне буквально вчера сказал: чтобы парень был горячим, его нужно хорошенько подогреть. Я так понял, что именно с этой целью он прислал мне свое новое фото с лисьим хвостом, торчащим из-под полупрозрачной ночнушки.       Денис еще не подогрет, но слегка подплавился, дрожа подбородком, как первоклашка и подставляя лоб под вытянутые в трубочку губищи Димочки, предложившему «подуть на вавочку».       — У тебя баба есть, Дэн, окстись, ублюдина коварная, — никак не уймется Вася, а я шикаю:       — И что? На вавку теперь подуть нельзя?       — Там… собака… огромная! — говорит Денис, поднимаясь с помощью Димочки.       — Огромная? — тот оглядывается на машину. — Да ей восемь месяцев всего! Расти и расти! Я тебя на переднее сиденье посажу, не переживай. Тяфа добрая, она детей знаешь как любит?       — Есть? — фыркает Вася, и Димочка оскорбляется:       — Что ты! Облизывает и чуть не ссытся от счастья.       — Я тоже чуть не ссусь, между прочим, — сообщает Денис, но в машину садится. — Тоже от счастья. Что это не моя собака.       Арсений, которого я вечером встречаю у выхода из парка, одет в белое платье с короткой пушистой юбкой и хвостом до самых пят. На голове фата, тоже до самых пят, прицеплена к ярко-розовому парику. Макияж вырвиглазный, неоново-синий, на скулах тонны блесток и жидкого серебра.       — Надеюсь, ты меня простишь? — спрашиваю, щурясь.       — За что? — улыбается он.       — Я сегодня без колец. В другой раз поженимся?       — А, ты про это, — он стряхивает с фаты упавшие с дерева соринки. — Фотосет «Невеста» для рекламы дезодоранта. Слоган — «Выделяйся, но только тем, чем захочешь сам». Круто же? Платье мое, поэтому можно идти прямо так — совет пиар-менеджера, а парик завтра сдам. Давай прямо через парк, там колесо обозрения новое установили, с иллюминацией. Димочка заезжал по пути, виделись с ним, поэтому он меня точно подождет.       — Как скажешь, — говорю я, и он цепляется за мой локоть.       Пока мы идем по аллее, начинает темнеть, поскольку подолгу приходится задерживаться со всеми, кто просит сфотографироваться. Арсений молчит, улыбается, кивает, знает, что стоит открыть рот и сказать своим обычным голосом, как ощущение сказки исчезнет — таким густым баритоном разве что перебравшая забродившей пыльцы фея может ответить.       В кабинку колеса обозрения первым прыгаю я, протягиваю руку, и он забирается следом, едва не застряв каблуком в решетке.       — Вот блядь! — восклицает, сдувая челку. — Через жопу все пошло! Это плохо.       — Забей, — произношу я. — Примета глупая.       Однако Арсений как в воду глядел — на самой верхушке, как раз когда я лезу с запоздавшим поцелуем, кабинка дергается со скрипом и замирает, мы стукаемся лбами, а я еще и прикусываю язык.       — Говорил же! — заявляет он обрадованно.       — Класс! Зато на самой верхушке, какая красота!       — Ну да. Уже похоже на романтику, а не пиво, сухари, рассветы.       Я хмыкаю:       — Между прочим, звучит как начало стихотворения. Из существительных проще всего их составлять.       — А ну-ка, удиви, — он поворачивается, и в отблесках огней мелькают приклееные в уголке глаза стразы. Я, покрутив в мыслях пришедшие сразу слова, ищу им пару. Звезды. Огоньки. Сигарета. Спящий в сумерках город. Телефоны. Ожиданье ответа. Прийти к тебе лишний повод. Ресницы. Румянец. Дыханье. Двадцать шагов до подъезда. Мысли. Выдох. Осознанье. Свежий ветер норд-веста. Синее. Розовое. Белое. Холодные нежные руки. Отраженье. Стекло запотелое. Далекой автострады звуки. Улыбка. Искра. Совместное фото. Один на двоих секрет. Одно на двоих ощущенье полета. Одно на двоих. На тысячи лет.       Арсений моргает, напоминая сейчас Димочку, затем кладет мою руку себе на бедро, ведет вверх и говорит, перед тем как впиться в губы:       — Для тебя надел. Я знаю, что тебе понравится.       Мне нравится, как ощущается ладонью теплое гладкое кружево, а выше гладкая теплая кожа.       — А ты не такая уж и детка, каким я тебя представлял поначалу, — признаюсь я, целуя его пахнущую ландышами и чем-то цитрусовым шею, скатывая чулок до коленки и поглаживая след от резинки.       — Совсем не детка. Я ждал, пока меня кто-нибудь испортит окончательно.       Лиф платья оттягивается без усилий, на открытом воздухе слюна высыхает мгновенно и соски затвердевают так же быстро. Арсений откидывается на спинку со стоном, но в этот момент кто-то все портит мяуканьем в громкоговоритель:       — Соблюдайте спокойствие, специалист уже решил проблему и скоро вы все… — и чуть тише: — А, все уже?       — Все через жопу! — рычу я. — Вот все через жопу!       Арсений, поворачивая мое лицо за подбородок, фыркает:       — Я тебе фото пришлю. Не грусти. А потом и в гости можно на выхах!       О, это я всегда с удовольствием. Дожить бы до этих выхов.       Домой я попадаю как обычно ближе к полуночи. Дядя Миша, мелькнув в коридоре, качает горестно головой, а я, прислушавшись, иду на всхлипывания из кухни.       — Мам, — сажусь за стол, накрывая руки своими. — Ты из-за меня?       — Да причем тут ты! — она вытирает глаза уголком салфетки. — Гормоны. Климакс. Кризис у меня, Костик! Ничего я в жизни не добилась, ничего не умею, даже яишню, вон, спалила…       — Ну почему сразу не умеешь? Ты же вроде ходила на курсы массажа, — вспоминаю я. — И на парихмахера училась.       — А толку! Ты бы мне себя постричь не дал, чего о других говорить?       Я смотрю на собравшиеся в уголках губ унылые складки:       — Дал бы.       Мама перестает всхлипывать:       — Врешь!       — Клянусь, мам. Хоть сейчас.       Что-что, а авантюризм у нас с ней общий, от бабушки, которая работала на рыболовном судне поварихой и многое повидала. Мама, отыскав в спальне ножницы и расчески, оборачивает вокруг моей шеи полотенце и ставит на стол зеркало.       — Мам, если это повлияет на наши отношения с Арс… Артемидой, я тебя не прощу, — говорю, уже сожалея о своем решении.       — Да не, его точно теперь веником не выгонишь.       — Что?       — Веником, говорю, не отмахаешься от нее! Сиди ровно, а то ухо отрежу.       Я жмурюсь, вздыхаю, кусаю губы, говорю:       — Мам, только не сильно коротко.       Чтобы потом в парикмахерской могли что-то исправить…       Но когда она сдергивает полотенце и двигает зеркало ближе, я провожу рукой по затылку, отбрасываю со лба ассиметрично подстриженные пряди и не верю глазам. Это реально самая классная стрижка, что я видел в своей жизни.       — Мам, — произношу я с придыханием. — Это ахуенно.       — Охуенно, — кивает она, и тут же спохватывается: — А ну не выражайся!       Видимо, все же есть на свете справедливость. И хорошие парикмахеры.