Ворона

      Туфли снимаются еще на коврике за дверью, чтобы не стучать и никого не разбудить. Арсений ставит их на полку, шарит в темноте руками, натыкается на мои, шагает ближе. Пальцы ползут выше по шее, по затылку и замирают.       — Ты… — я прикладываю палец к его губам, мотаю головой — попросил же.       Дверь за собой в комнату прикрываю тихо, запираю еще тише, и уже тогда он спрашивает:       — Ты подстригся?       — Тебе не нравится? — включаю ночник, Арсений моргает, проводит по затылку снова, мягче и медленнее.       — Нравится, — отвечает шепотом. — Ты такой… Еще брутальнее, что ли. Так даже лучше.       Мы все равно встретились бы послезавтра в клубе, но ему приспичило прямо сейчас в три часа ночи, потому что до субботы мы точно не увидимся, он будет занят. А когда видишься почти ежедневно, еще с постоянными обжиманиями, потом страдаешь без «десерта». Секс такая вещь — легко подсесть, если получать эндорфины постоянно. Я точно знаю, что прогуляю пары завтра, ведь выспаться точно не успею, учитывая, что еще и не ложился.       — Опять на пол? — хмыкаю я.       — Ну почему на пол? У тебя кресло удобное. Да и не трахаться я приехал, хочу просто с тобой побыть.       И в это я верю — иначе бы он напялил что-то иное, явно не обычные джинсы с футболкой. Но, блин, туфли же, а не кеды. Привычка?       Ах, не трахаться он приехал. Ага. Под джинсами — женские трусики. И чокер на шее. Вроде бы и не латексный костюм и не блядские чулки в сетку, а в штанах уже все стоит колом. И улыбка у него хитрая, когда он садится мне на колени, расставив ноги, в этих самых трусиках и в этом самом чокере.       — Расскажи о своих фантазиях, — говорит, наглаживая плечи и грудные мышцы.       — Зачем это?       — Чтобы я знал, что тебя заводит. Мы совпадем в чем-то, обязательно.       — Ничего особенного, вроде, — отвечаю, устроив ладони на его бедрах. — В воде хотелось бы попробовать, на пляже, там, не знаю, в машине, кстати… На бильярдном столе.       — На бильярдном столе, — он освобождает свой стоящий член, стянув легкую ткань ниже, под яйца, проводит до основания, обнажая головку, упираясь другой рукой в спинку кресла рядом с моим плечом. — Звучит возбуждающе.       — А выглядит еще более возбуждающе, я думаю, — от поцелуя за ухом он прижимается сильнее, гладит через белье и мой член тоже. — Тебе бы пошел зеленый цвет.       — Тебе. Говоря о бильярдном столе я имел в виду на нем тебя. Обязательно арендую комнату на твою днюху. Два месяца осталось. У твоих друзей узнал.       — Зараза…       Когда он, высвободив одну лишь головку из-под резинки, цепляет ногтем уретру, меня прошивает острым и резким ощущением, будто снова коснулся оголенного проводка елочной гирлянды. Помню тогда, в детстве, сразу заболело в груди и почему-то в левой пятке, а сейчас хуже, словно весь воздух из легких выжали. На обмен ролями я согласен был с самого начала — для полного доверия нужно уметь нарушать личные границы, бороться с табу, пробовать что-то новое. Потому что запоминается всегда сильная эмоция. Мама как-то рассказывала, как за ней ухаживал в молодости один богач, водил по ресторанам, с цветами встречал каждый вечер. Только запомнила она не богача и рестораны, а своего друга Федьку из того же отрезка времени, который катал ее на отцовском «Днепре» по бездорожью.       — Поцелуй меня, — просит он, и я целую, как ему сейчас хочется — больше невинная ласка, чем настоящий поцелуй, без языка, одними губами. Он не отвечает, только размыкает их, откидывая голову и ерзая на мне. И так же медленно, почти невинно, проводит по набухшим венкам, долго-долго, обеими руками, пока они не становятся скользкими от выступившей ярко пахнущей секреторки. Одних губ уже мало, я добавляю язык, а он, вздрогнув, размазывает выплеснувшуюся сперму до моего лобка.       — Вдвоем интереснее, да? — фыркает, потянувшись за салфетками на столе.       — Одному теперь точно скучно, — отвечаю я, смотрю на синеющую предутреннюю муть за окном, и хочется сказать сразу так много: с тобой здорово, легко, уютно, ты добрый, хороший, красивый, веселый, я хочу быть с тобой не только сейчас, но и всегда, хочу тебя видеть, слышать, чувствовать, заботиться о тебе, просыпаться с тобой, переживать с тобой, радоваться с тобой. Все это легко вмещается в три простых слова, но я понимаю, что это глупо — вот так сразу, когда мы знакомы не так давно.       Поэтому я говорю:       — Ты потрясающий.       Беру в ладони порхающие по моему животу руки и целую ямку над ключицами.       — И я… И ты тоже.       Вместо двух часов я сижу у Тамары Петровны все три, с перерывами, конечно, поскольку затекает абсолютно все, а боль в шее становится обжигающей. И хотя Тамара Петровна строго наказывала мне говорить сразу, когда устану, я терплю. Тяфа, побродив среди мольбертов и ящиков, цокая когтями и принюхиваясь, садится рядом со мной, смотрит умными глазами, затем кладет голову мне на колено, и становится легче с такой негласной поддержкой. Я сижу на стуле с накинутой на плечи и грудь атласной желтой скатертью — Тамара Петровна назвала это «задрапировать».       — Нет, выражение все равно не то, — вздыхает она, вытирая кисть промасленной тряпкой. — Надо вас с Арсюшей вместе писать, огонька нет во взгляде.       — Тамарочка Петровна, у вас есть сыворотка под глаза? — спрашивает Димочка, появляясь на пороге в махровом халате и с полотенцем на голове.       — Сыворотка? — она поворачивается, явно не въезжая в суть вопроса. — Только кефир, в холодильнике, но ему уже три дня.       Димочка осуждающе чмокает губами, Тяфа вскидывает голову:       — Тамарочка Петровна, какая вы непросвещенная! Это специальное средство такое от мешков под глазами.       — Ааа, — Тамара Петровна трет испачканной рукой нос, оставляя рыжий след. — Это у Арсюши смотри у зеркала, я таким не пользуюсь.       — Почему это? — интересуется Димочка. — Вы такая молодая красивая женщина, почему обычный русский гей следит за собой, а вы не можете? Это ваша женская обязанность — быть всегда привлекательной.       Тамара Петровна хмыкает:       — Моя обязанность — оставаться человеком в любой ситуации.       — Это не отменяет вашей половой принадлежности, — Димочка, оказывается, уперт. — Вот сидите вы тут, рисуете, сублимируете. Все потому, что у вас мужика нет. Нормального мужика.       — Нету их, Дима, — отвечает Тамара Петровна, вскидывая брови, один в один — Арсений. — У нас полстраны воспитаны либо бабушками и мамами, либо пропадающими в гаражах и в «командировках» отцами. По факту — тоже мамами и бабушками, которые привыкли им с детства попы подтирать. Сколько навидалась в свое время, ребят… Не хочу я после работы, где устаю не меньше того же мужика, переться на кухню готовить, полы мыть, стирать, убирать. Арсюшу вырастила, хочу для себя теперь пожить. Любимым делом заниматься, а не носки мужнины стирать, которые он и сам мог, кстати…       — Так вы не там ищете, Тамарочка Петровна. Нужно выбирать такого мужика, чтобы носки домработница стирала.       — Дим, ты циник, — замечаю я. — А как же любовь?       — Любовь — это для вас с Арсюшей, — взмахивает рукой тот, затягивает пояс халата. — А для Тамарочки Петровны уже надежность нужна. И забота. Чтобы она встала такая с утра, а у нее кофэ сварен и мужик сам помылся, побрился, попу вытер без пинков и претензий, нормальный взрослый мужик, а не шабарики ленивые…       Тамара Петровна, отложив кисть, смотрит на разошедшегося Димочку хмуро, вот-вот готовая его послать, а потом вдруг утыкается лицом в испачканные ладони и плечи у нее дрожат.       — Дим! — я встаю, откинув скатерть, подхожу к ней и опускаюсь рядом на корточки, не зная, с чего начать и что вообще делать. Не гладить же ее по голове, как маленькую девочку.       — А что Дима? — ничуть не теряется тот. — Кто-то должен говорить правду. Даже если она неприятная. Тамарочка Петровна, вы не плачьте. Обычный русский гей Дима вам поможет. Что вы делаете сегодня вечером?       — Мою мастерскую, — отвечает она, сморкаясь в тряпку.       — А вот и нет! Мы с вами идем пить кофий в ресторан. Я вас угощаю. И беломор свой выкиньте — я вам легкие, с кнопочкой куплю.       Димочке почти двадцать шесть, но Димочка циничен, как сорокалетняя стерва, поэтому в тот вечер они в самом деле идут в ресторан, где в середине ужина он испаряется, вспомнив, что забыл забрать костюм из химчистки. Домой Тамара Петровна возвращается не на такси, а в машине некого Вениамина, предложившего ее подбросить, помолодевшая от внимания лет на десять. Арсений потом рассказывает, что всю ночь она писала брошенный давно пейзаж.       — Вот так вот просто, с первого раза? — спрашиваю я на репетиции Димочку.       — Знаешь, милый, — деловито отвечает тот, потягивая кофе из бумажного стаканчика. — Все зависит от места. Я еще с прошлого своего визита уяснил, где ужинают одинокие бизнесмены. Пьют свой херес, или как там эта бурда называется, грустят, а тут такая эффектная Тамарочка Петровна. Внешностью она вся в сынульку, чего комплексовать, не пойму? Конечно, клюнули мгновенно. Потому что рыбное место. А закидывать сеть в болото и ждать, что попадется осетр, очень наивно… Что, еще раз прогоним последнюю? Мне кажется, можно взять на октаву выше.       Не стоит и говорить, что таким новым составом мы, как выразился Вася, сумели охуевить всех, потому что Димочку потом просят на бис с его выходом в конце — наложенной на жесткий метал арией Офелии. И это реально круто, что признают все, даже обиженная на всех Анжела, которой оставили лишь небольшие врывы с гроулом. Димочка, лучащийся довольством, тискает всех и каждого, особенно, впрочем Дениса, даже когда мы уже сидим в баре после выступления. Днем ранее мы отослали видео именно с этой композицией вместе с исправленной заявкой на фестиваль, и теперь первое выступление на большой сцене лишь вопрос времени.       — Я не попаду, — сообщает со вздохом Арсений, пока парни чокаются и орут что-то восторженное. — Завтра улетаю в Сеул на презентацию новой линейки уходовой косметики. У них же совместный бренд с нашими.       — Надолго? — спрашиваю, и сразу становится тоскливо. Заранее.       — Думаю да, на несколько недель. Контракт, — он находит под столом мою руку, опять вздыхает. — Ты уж дождись меня. Не кобелируй.       — А если буду?       — Получу психтравму и пойду сниматься в порно. А ты будешь дрочить и плакать, смотря на меня.       Я отдаю ему стакан с колой:       — Потерплю еще пару месяцев. Ты мне партейку в бильярд задолжал.