Что такое любовь, Вебер?

Хлипенькая моторная лодка ткнулась боком в пологий берег и закачалась на ветру. Стас поплотнее запахнул холодную кожанку, щелкнул зажигалкой перед сигаретой, огляделся. Понтонный мост плавал где-то ближе к другому берегу и на фоне разлившейся реки казался совсем маленьким. Знатно в этом году вода поднялась. Помнится, когда Стас в последний раз ездил в город на майские, не так сильно берег затапливало. А может, он плохо помнит, лет десять прошло как-никак. Стас глубже затянулся сигаретой. Нервно как-то было, муторно. Река эта, промозглый ветер, лодка. Он бросил окурок под ноги, помог забраться внутрь молоденькой девчонке — большеглазая, светловолосая, кольца на пальцах, на Настьку похожа, на ту, с которой они сходились когда-то, а не ту, с которой в итоге расстались — едва не промочил ноги, забрался сам. Лодка качнулась сильнее от его движения. Стас поставил сумку под ноги, вцепился пальцами в сиденье — прибитую поперек доску. Стремно это. Жилеты не дали, плавать он не умеет толком. Да и какой плавать, в лесу еще снег лежит, от холода судорогой скрутит, будь ты хоть трижды пловец. Ветер еще этот. Стремно. Он когда в восьмом классе учился, одна такая лодка перевернулась прям посреди реки, четыре человека утонуло. Мамин сожитель видел это все с берега, потом пил весь вечер. Хотя они и без того пили. Пейзажи эти знакомые. Батя еще жив был, приезжали в эту деревню семьями — в поселке-то нормальной реки нет, — загорали на пляже, ныряли у берега, мама еще молодая и непьющая, в белом купальнике, отец невысокий и в очках. Стас мозгами в него пошел, а внешностью – в маму, ее тонкие губы и огромные голубые глаза, яркие, на фото будто фотошопом обработаны. Девки в универе говорили, что неприлично это, парню такие глаза иметь, ладно бы еще сладенький красавчик был, так нет же, обычный. Плыли минут пять, обогнули изгиб реки — у противоположного берега, куда обычно упирается понтонный мост, река разлилась еще сильнее, метров на пять воды едва по колено, лодке не пройти. Так что выбираться пришлось в каких-то реденьких кустах. Одна ветка хлестнула Стаса по коже, обожгла, ну хоть ноги не замочил. Деваха, похожая на Настьку, потеряла равновесие, таща за собой пузатую сумку, и наступила кедом прямо в воду. Не повезло. Хотя ехать тут не больше часа осталось. Стас сунул хозяину лодки сотку за переправу, оттащил свою сумку к машине. Предложил дядь Вите помочь перетащить коробки с продуктами. Рейсовый сегодня не ходил, и мамка договорилась с владельцем местного продуктового, что тот заберет Стаса с вокзала, когда поедет на базу. Чья дочка была деваха, Стас не знал. Семь лет назад, когда он был в поселке в последний раз, ей лет десять было, не больше. Даже если и знает — не помнит. После переправы асфальт закончился. И если до этого Стас прекрасно кемарил на заднем сиденье, то сейчас мотало во все стороны так, что о сне не могло быть и речи. Дорогу развезло поднявшейся водой, дождями и машинами, спасибо хоть лесовозы сейчас не ходят. Мамка говорила, ждут, пока дороги подсхонут. Она и сама-то домой вернулась, потому что базу, где она работала, закрыли по этой же причине. Дороги закрыты — работы нет. Вырубленные делянки, появляющиеся то тут, то там время от времени тяжелой тоской ложились на сердце. Стас любил лес, хоть и был домашним ребенком, ему нравилось, как хрустит белый мох под ногами, как теплеет кора деревьев на солнце, как алой россыпью вьется по земле брусника. Ему не нравились эти огромные пространства, выглядевшие, как болезненная кровоточащая рана. — Не увязнуть бы, — бросил дядь Витя, внимательно вглядываясь в дорогу. — Хрен кто вытащит, если что. Стас выудил из кармана телефон — связи не было. Даже половинки палки. Когда проезжали знакомую развилку, снова стало как-то муторно. Стас уезжал отсюда ребенком и не думал о том, что вернется почти взрослым. Каждый год потом порывался приехать, сначала на каникулах, потом в отпуск, особенно когда мамка бросила пить и они снова начали нормально общаться, да все никак. Жалко отпуск тратить на эту глушь, двадцать восемь дней в году всего, можно же на море махнуть, погреться на солнышке, а не в тайге комаров кормить. Да даже в Карелию лучше, там места красивые, а здесь что? Грязь и вырубленные делянки? Стас не хотел возвращаться. Привык один, привык все сам, звонки мамке раз в месяц, пару фоток друг другу в ватсапе, мама не настаивала, то ли чувствовала себя виноватой, то ли тоже просто привыкла. А с год назад сошлась с мужиком на десять лет ее младше и внезапно стала зазывать в гости. Не настаивала, но намеки раскидывала. Хотела с Настькой познакомиться. Бывшую вспоминать было неприятно. Не потому что плохо расстались, нормально расстались, по взаимному, так сказать, желанию, жалко только не сделали этого раньше. Последние полгода обернулись каким-то адом для обоих. Они то переставали обращать друг на друга внимание, то пытались реанимировать мертвую лошадь: натягивали на лица улыбки, взращивали показной энтузиазм, ходили на свидания, занимались сексом, психовали, ссорились и возвращались к этапу взаимного игнорирования. Может, если бы разбежались раньше, смогли бы остаться друзьями, а так только вымучили друг друга. Настька говорила: «Мне даже на лицо твое теперь тошно смотреть». Без злости говорила, с грустью. На майские они собирались на море. До последнего что-то планировали, взяли отпускные дни на шестое-восьмое, кидали друг другу ссылки на отели, а двадцать седьмого апреля Настька стукнула кружкой по столу во время завтрака и сказала: «Все!» Через два дня Стас помог перевезти ей вещи на новую квартиру и отправился в бар то ли заливать горе, то ли отмечать с Игорюней и Дашкой. Те сосались каждые две минуты, растравливали душу и, когда телефон запиликал входящим вызовом и на дисплее отобразился незнакомый номер, Стас — вопреки своей боязни телефонных звонков — был даже рад. — Вебер? — орал в трубку женский голос. — Ты ли это? Узнал? Стас подзавис. Слышал он где-то эти визгливые нотки, только вот где? — Я это, Катька Карпова, ну! — Привет. Вот же ж. Катька Карпова, третья парта у окна, пухлые губы, громкий смех, черная лямка лифчика, выглядывающая из воротка майки, и Саша Миков — Мика — рядом. Мика. — Слушай, ты на майские домой не собираешься? Мы классом решили собраться, шашлыки замутить, все равно на встречу выпускников почти никто не приезжает. А? — Да вроде не собирался. — Ты как всегда, Вебер, отрываешься от коллектива, — у Стаса как вживую встало перед глазами, как Катя поджимает губы, дует щеки, смотрит неодобрительно. — Давай, праздники же, почти все будут. Мика тоже из Москвы добирается. Мика. — Мика в Москве? — С год уже как, порвал со своей зазнобой, бросил все, рванул в Москву, — тут же выдала Катя. — Хорошо устроился вроде, мы с ним на днях болтали, квартиру снимает, зарабатывает неплохо, продажник, ну язык у него всегда был подвешен. Фотки его в инсте посмотри. — Я на него не подписан. — Ты ни на кого не подписан, я тебе скину. Короч, Вебер, не жмись, приезжай. По ссылке, которую прислала Катя, — умеют же девки нужных им людей в соцсетях находить — Стас переходить не стал. — Кстати, — спросила Дашка, отсасываясь от Игорюниных губ. — Что теперь на майские планируешь делать? — Может, домой поеду. — О, — подруга обрадовалась. — Давно пора. За это надо выпить. Утром Стас проснулся с головной болью, купленными билетами и булькающей где-то в желудке тревогой. И что его вчера дернуло. Стас развел себе «Полисорб» и полез проверять маршрутную квитанцию. С пьяных глаз станется заполнить что-нибудь неверно. Ошибок не было. Билеты обошлись в двадцать тыщ, терять их было обидно, и назревающую панику пришлось запихать поглубже. Мама сдержанно обрадовалась, заверила, что ждет, и пообещала приготовить его любимую картошку в утятнице. Ради этой картохи Стас был готов пересечь половину мира, не то что половину России. Лежал потом, переживая похмелье, — это ж ему еще двадцати пяти нет, где его молодость, бесшабашность, неубиваемый организм — включил на ноуте «Доктора Кто» с Теннантом, листал ленту «Инстаграмма». Дашка выложила фотку из бара – глаза у всех косые, улыбки диковатые, но Стас своей физиономией остался доволен. Он вообще хорошо получался по пьяни. Немного подумал, зашел в сообщения, перешел на страницу Катьки. Со школы она пополнела, краситься стала лучше, перебралась в город, родила, судя по всему. Выглядит счастливой. Иногда в ленте мелькали виды поселка — родителей Катя не забывала, появлялись знакомые лица. Стас с трудом узнавал бывших одноклассников и тех, кто учился на класс старше. Мика с ними дружил, таскал с собой и Стаса время от времени. Фотографий с Микой не было. Стас снова вернулся в переписку, задержал палец над присланной ссылкой и вышел из инсты. На экране ноутбука лицо Розы Тайлер затягивало в телевизор. С Микой они перестали общаться почти сразу после школы. Стас поступил в Москву, Мика пошел в армию. По вечерам писали друг другу длиннющие сообщения, потом жизнь набирала обороты, общего становилось все меньше, Стас учился, Мика служил, полные эмоций письма сменились смешными картиночками и сообщениями «Как дела?» / «Нормально», переписка их не дотянула даже до дембеля. Последнее, что Стас слышал, – это то, что Мика уехал в город и время от времени навещает мать с бабушкой. Все как обычно. Все как у всех. Настька рассказывала, что они с лучшей школьной подругой тоже быстро перестали общаться. Игорюня говорил, что с бывшим лучшим другом иногда обменивается мемами, кто вообще продолжает дружить с кем-то со школы? Кому в двадцать четыре года нравится то же, что и в шестнадцать лет? За окном показались первые дома. Пейзаж, знакомый до болезненных колик. Так странно, жил себе, не вспоминал, а теперь нахлестывается одно на другое. Как возвращались с речки, уставшие, обгоревшие на солнце. Как шатались толпой по улицам, слушая репчик с чьего-нибудь телефона. Как бродил уже один по этим же улицам с Шутами в ушах, чувствовал себя непонятым и одиноким и мечтал, чтобы хоть что-нибудь изменилось. Чтобы эта серая унылая реальная жизнь не была реальной жизнью. Он до сих любил фэнтези за это, за то, что она не похожа на реальную жизнь. Но не случилось в его жизни ни письма из Хогвартса, ни кольца всевластия, ни ТАРДИС. Зато в его жизни случился Мика. Мама встречала у калитки. Невысокая, в синем ситцевом халате, обняла, обхватила руками за щеки, вгляделась. — Стаська, — сказала, радостно улыбаясь. — Привет, мам. На его памяти мама была русая и длиннокосая, сейчас она красилась в блондинку, носила каре, убирала волосы ободком в цветочек. И на лицо была такая же, какой он ее помнил. Мама попыталась забрать его сумку, Стас фыркнул, пропустил ее вперед и зашагал по тротуару. Доски немного пружинили под его ногами. Мамин мужчина — большой, широкоплечий, круглолицый, ничего общего с отцом — встретил на кухне. Добродушно улыбнулся, подал руку: — Вадим. Наконец-то познакомились. — Стас. Рукопожатие у Вадима было крепкое, руки мозолистые, неухоженные. Рабочие руки. Они с мамой познакомились на вахте, где она была поваром. Стас точно не помнил, но Вадим то ли валил лес, то ли пилил его, то ли перевозил, а может, все сразу. — Голодный? — спросила мама, все-таки выхватывая его сумку. — В самолете съел булку, но это было восемь часов назад. — Сейчас наложу, — мама оттащила сумку в его старую комнату. — Я тебе на диване постелила, нормально? Мы твою кровать вынесли. На диване раньше спала мама, он был старый, уж точно старше самого Стаса, но лет семь назад Стас спал на нем с удовольствием. — Кровать себе взяли? — спросил Стас, оглядываясь, где помыть руки. Когда-то у них стоял в углу обычный умывальник, но мама установила мотор уже лет пять как, и теперь вода лилась прямо из крана кухонного гарнитура. Смешно, гарнитур тут стоит сколько Стас себя помнит, а краном только сейчас можно пользоваться по назначению. — Да, двуспальную, — сказал Вадим. — Поставили в крайнюю комнату. Мама крайнюю комнату не любила, она всегда пустовала: у Стаса была своя детская, мама спала в зале с телевизором. А тут смотрите-ка. — У вас очень уютно. Мама зарделась. — Спасибо. Сейчас, разглядывая новые обои, горшки с цветами, красивые занавески, Стас вспоминал те хорошие времена, когда мама с папой еще любили друг друга или даже когда появился тот парень, которого, наверное, можно было назвать отчимом, и они оба еще не начали пить. Плохие времена не ассоциировались с тем, что он видел сейчас. Мама поставила на стол суповую тарелку с тушеной картошкой. — Молока налить? — Налить. Как же это было вкусно. Вот один в один как семь, десять и пятнадцать лет назад. Просто божественно, у него никогда так не получилось, хотя он честно пытался и Настька пыталась. У нее вкусно выходило, но не так. — В баню пойдешь? — Позже. Обожрался он знатно. Даже поплохело, но Стас все равно был доволен. Комната изменилась. Мама разобрала книжный шкаф, основную массу книг — старых, деревенских — вынесла в коридор. Оставила только те, которые покупала ему сама. Они помещались в небольшой комод в углу. Стас завалился на заправленный диван, тот мягко спружинил под его телом. Уставился в побеленный потолок. Ну вот он и дома. Дома? — Теть Люба, теть Люба! — донеслось истошное с улицы. — А Стасик выйдет?! Стас фыркнул, не в силах сдержать улыбку. Подскочил к окну, одернул шторы, вылез в отрытую форточку. Так вышло, что окна его комнаты выходили на двор соседей. И во дворе, глядя прямо на него, стоял Мика. Мика. Черноволосый, черноглазый, смуглый даже после зимы, смотрел и сверкал своей белозубой улыбкой. — Придурок! — крикнул ему Стас, и невозможная улыбка Мики, казалось, стала еще шире. Он не хотел так бежать, но сердце стучало сумасшедше-радостно и ноги сами несли сначала из комнаты, потом из квартиры – спуститься с крыльца, обогнуть дом, подойти к забору, что меняли лет пятнадцать назад. Тогда и сделали калитку — мама и баб Нина вечно ходили друг к другу то за солью, то за яйцами: в магазин привоз был раз в неделю, иногда просто не у кого было взять, кроме соседей, да и домашний телефон тогда был только у баб Нины. Мама-то лихо перепрыгивала через забор, а вот баб Нине приходилось выходить из двора, потом обходить их двор до калитки и дальше топать по тротуару. Когда Стас отбросил щеколду, Мика снес его, буквально впечатался на всей скорости, повалил прям на землю, обнял. — Стасястасястася. У Стаса дыхание сбивалось от счастья, и он даже выговорить ничего не мог, пока вот так лежал, чувствовал тяжесть чужого тела, вдыхал запах шампуня и чистого тела. Мика тоже повел носом. — От тебя несет, как от стада дальнобойщиков, — выдал он, наконец вставая. — Не знал, что дальнобойщики передвигаются стадами, — фыркнул в ответ Стас, схватился за протянутую руку и тоже встал. — Ты меня чуть не убил. — А что ты хилый такой? — Кто хилый? В тебе сколько весу, прыгаешь, как семидесятикилограммовый заяц. Мика рассмеялся. Легко, звонко, заразительно, Стас не сдержался, рассмеялся тоже, и словно не было этих семи лет, словно они все еще мальчишки, лучшие друзья, словно Мика снова может развеять все тучи одной своей улыбкой и будет рядом несмотря ни на что. Он почти не изменился, стал старше, конечно, выше, крепче, но глазами блестит точно так же, улыбается левой стороной сильнее правой, левый клык выпирает сильнее. — Я ушам не поверил, когда теть Люба сказала, что ты приедешь. — Я сам не поверил. — Ох, Вебер, — Мика сделал шаг назад, оглядел его с ног до головы, — ты – и здесь. Надо же. И что-то забытое откликнулось на этот взгляд, потянуло внутри, потянулось к… Мике, как когда-то тянулось. — Погуляем? Стас кивнул. Он не был болтливым. Никогда. Предпочитал слушать сам, всегда мог дать совет, если просили, пожаловаться близким друзьям, но никогда не уважал пустой треп. Но с Микой они могли говорить часами. Стас мог говорить с ним часами и говорил: говорил о книгах, об удивительных мирах, полностью пересказывал не любившему читать другу все «Правила волшебника», рассказывал, как невыносимо душно чувствует себя в этом месте, рассказывал об отце – какой умный он был и что это от него у Стаса любовь к чтению, что вся его домашняя библиотека — это его библиотека, о том, как отец пил и как Стас его понимает – ты только оглянись, Мика, как здесь не пить? Говорил, рассказывал, как хочет уехать, как хочет увидеть мир, как хочет чего-то большего, а не только жрать, спать и бухать на выходных. И Мика слушал и, кажется, понимал его. Мика был другой. Стасу нравились книги и не нравились люди, и поэтому людям не нравился он. Мику же люди обожали. Он был веселый, болтливый, шумный, он всегда что-то придумывал, куда-то бежал, что-то делал. Ему нравились люди, он заводил приятелей везде, где только оказывался, он годами переписывался с друзьями из летних лагерей, заказывал телефонные переговоры в другой город и никогда не терялся. И почему-то он считал Стаса своим лучшим другом. И почему-то именно с ним ему не удалось сохранить отношения. И все равно они разговорились сразу, сходу, с первого неловкого «Ну как дела?», и Стас почти с удивлением понял, что ему есть что рассказать. Да, продолжаю читать. Хожу в книжный клуб. Если честно, даже в два. Ну есть еще третий, но вообще-то мы тупо ходим в бар, пьем и обсуждаем книги. Был на «Комикконе», оставил ползарплаты. Был в Таиланде, пешком топал до Большого Будды. И в пустыне был, где «Звездные войны» снимали… Мика смеялся. Говорил, не изменился, Стася, вообще не изменился. Как же здорово. И я был в Тае, и топал до большого Будды. Да ты видел, какие деньги они дерут за экскурсии туда? Слышал, я в Москве теперь? Ходил в театр, но не, не мое, хотя к рок-операм можно привыкнуть. Был на «ИИСХ» — пробрало. А в Москву я из Казани. В Казани тоже прикольно, кремль, набережная, тебе бы понравилось, съезди на выходные. В Ярославле еще пытался, там осень красивая за городом, но за городом везде осень красивая, а в самом Ярике на каждом углу церкви, ты знаешь, не люблю я это, будят они во мне чувство вины не знаю за что. Людей было мало – то ли народ позже выбирается, то ли наоборот раньше. А может, и молодежи уже не осталось, ее и в их времена немного было. Шли к висячке, безнадежно убивая кроссовки в грязи. Стас запоздало заметил, что Мика-то не в новой обувке да и не в брендовых джинсах на улицу выпер. Это ж надо было так обрадоваться, что мозги отключились. Вообще-то висячий мост был одной из немногих достопримечательностей поселка, так что его уже должна была облюбовать какая-нибудь компания. Но когда они вышли к реке, там никого не было. — Все для нас! — радостно объявил Мика. На мост Стас ступил первым – конструкция тут же опасно закачалась. Внутри все сжалось тугим комком. Стас шел вперед, стараясь ступать строго по линии, чувствовал, что его все время заносит вправо, вода была совсем близко, черная, непроглядная – зачем он сюда полез, он же всегда терпеть не мог, не прикалывало его, а вот Мика по этому мосту на велике ездил, идиотина бесстрашная. Когда дошли до берега, Стас шумно выдохнул, спрыгнул на землю и только тогда расслабился. — Боишься? — выдохнул Мика ему на ухо, и Стас вздрогнул. — Дурак, — он пихнул друга локтем и сел на край моста. Мика сел рядом. — Обратно пойдем? Стас мотнул головой. — Да ну… — Все еще трусишь, — Мика приблизил свое лицо к его. — Почему не сказал? Я бы тебя не потащил. Не потащил бы. Мика не стал бы. Он никогда… Стас качнулся вперед и коснулся губами теплых пухлых губ. — Стааася, — Мика довольно улыбнулся и ответил на поцелуй.