Что такое любовь, Вебер?

Заливается за окном соседская собака, рвет глотку вот уже час. Сколько же можно, надрывается с прошлого лета, как взяли щенком, а до этого предыдущая надрывалась, пора бы привыкнуть… Он бы привык. К собаке привык бы и спал бы, как младенец. — Да что ты тогда делаешь здесь? — голос матери все громче, все тоньше, все несвязнее, скручивается в висках, бьет наотмашь. — Уебывай к своим телкам! — Да какие телки? — в голосе Валеры усталость и раздражение, и за последние полчаса раздражения в нем все больше. Драться сегодня будут или удастся уснуть? Завтра контрольная по математике, он вроде тему знает, но с математикой у него не очень, хотелось бы хоть немного поспать. Его и так задрала эта хроническая бессонница — весь в мать — спит мало и плохо, пытается потом урвать на выходных, да только дохлый номер, нельзя наспать на дни вперед, а то он бы… В зале грохнуло. Точно подерутся. Валера вообще-то себя обычно контролирует, с кулаками на мать не прет, но он высокий и сильный, хоть и тощий, а мамка мелкая, она и от оплеухи к стене улетит. Или мамка кинет в него чем-нибудь, мало ли, что ей под руку попадет — может, тарелка, а может, и нож. В кухне вспыхнул свет, Стасу тут же подсветило лицо сквозь дыру между стеной и дымоходом, тонкая полоса расчертила пол под дверью. — Ничего нам от тебя не надо! В ночи шаги кажутся оглушительным топотом. Стас знает, что звучит все страшнее и громче, чем есть самом деле, но все равно становится страшно. Звенит стеклами книжный шкаф, гремят шаги, мать мечется по кухне, Валера, судя по всему, — тоже, оглушительно брызгает звук стекла. Об пол или чье-то лицо? Как же хочется спать. Стас встает, натягивает спортивки, выходит. Валера держит мать за загривок, прижимает ее лицо к ее же коленям, мать сидит на корточках, тихонько скулит. — Валера, ну отпусти, Валера. У Валеры рассечена бровь, руки дрожат от ярости, он молчит и только толкает руку вниз, сжимает пальцы. Мать плачет. Стас поднимает с пола самый крупный осколок блюдца. Жалкие остатки чайного сервиза, настоящий фарфор, мясо режет, как масло. — Отпусти ее, — просит Стас устало. Валера молчит. — Ну, отпусти. Валера разжимает руку, мать тут же взвивается вверх, Стас едва успевает вклиниться и получает по лицу. Слишком сильно сжимает осколок в руке, кажется, режется. — Ты совсем ебанулась? — не выдерживает Валера и дает матери по рукам, хватает Стаса за подбородок, смотрит в лицо. — Ты нормально? Он тоже пьян. Но, слава богу, сегодня переклинивает только мать. Когда их переклинивает обоих, так быстро это не заканчивается. — Нормально, — Стас сбрасывает с себя чужие руки. Валера кивает. Смотрит на притихшую мать, кивает в сторону коридора.  — Пошли покурим. Перед тем как вернуться в кровать, Стас выметает осколки к печке.

***

Мальчишка чернявый и черноглазый белозубо улыбается, зыркает приветливо из-под отросшей челки. И нравится сразу всем. Стасу не нравится. — Вон, садись к Стасику, — говорит Анпална и тоже улыбается. Стас молча двигает в сторону учебник и пенал, освобождая место на исписанной и исцарапанной парте. Мальчишка садится рядом. Стас ежится под пристальными взглядами — все теперь смотрят на них, и от этого мальчишка нравится Стасу еще меньше. — Меня Саша зовут, — говорит тот, усаживаясь рядом. Смотрит тоже внимательно и дружелюбно, у него ямочка на левой щеке, исцарапанные руки, сколотый верхний зуб. Стас кивает. У него на коленях раскрытый том «Острова сокровищ» — совсем убитый уже, с отвалившейся задней крышкой переплета, перевезли дедову библиотеку из старого дома и сгрузили все в кладовку. Если Анпална книгу заметит, будет кричать. Она неплохая, но очень ранимая. А ранит ее мысль, что для кого-то она не центр вселенной — мать так говорит, у Стаса нет причин ей верить, но причин не верить тоже нет. Анпална книгу не замечает. Немного хмурится, когда Стас продолжает смотреть неприветливо и серьезно, но продолжает урок. Саша вливается в класс на второй же перемене. Они оголтело носятся по школьному двору, прыгают по вкопанным в землю покрышкам, забираются на сваленное дерево, перекрикиваются. Девочки больше кучкуются между собой, с ними разве что Леня, тихий щуплый мальчик, он всегда ближе к девочкам, но даже с ними просто молчит и смотрит огромными мутными глазами. Стас с Юркой — они не друзья, но живут на одной улице, так что обычно со школы идут вдвоем — палками гоняют шишку туда-сюда. Остальные к ним присоединяются, Саша тоже, улыбается, хохочет, предлагает нарисовать «ворота», поделиться на команды. Его охотно поддерживают. Стас не любит командные игры. Из еды дома только вчерашний хлеб и полбанки майонеза. Стас делает себе из этого нехитрые бутерброды, усаживается за стол, открывает недочитанного Стивенсона. Мерзнут ноги. Мать возвращается к вечеру. Приносит палку колбасы, пачку яиц и два литра темного «Белого медведя». Ставит чайник. Спотыкается о брошенную Стасом сумку. С несколько секунд смотрит сначала на сумку, потом на Стаса. Стас видит, как у нее дергается веко. — Какого хрена вещи по всему дому раскиданы! — кричит мать, яростно отшвыривая сумку в сторону. — Ты что, инвалид? У тебя что, рук нет, убрать все на свои места?! Стас молча на нее смотрит. — Сидит за своими книжками! Ничего по дому сделать не может! Весь в папашу, такой же бесполезный. Хватит пялиться на меня! Стас опускает голову и смотрит на босые ноги. Через два часа она приходит в его комнату, садится на кровать и гладит его по голове. От нее пахнет пивом — он ненавидит этот запах, — и она говорит ноющим голосом: — Я у тебя совсем плохая, да? — Нет, — говорит Стас, и обнимает ее в ответ. Утром Саша стоит во дворе соседки бабы Нины. — О, — радостно улыбается он, завидев вышедшего Стаса. — Пошли вместе до школы? Стас кивает. Из школы они возвращаются тоже вместе. Баб Нина видит их с крыльца магазина, машет рукой, треплет подбежавшего Сашу по голове. — Здравствуйте, баба Нина, — вежливо говорит Стас. — Привет, Стасик. — Она отдает пакет Саше. — Подружился с моим охломоном? — Да, — Саша радостно кивает. — Зайдешь ко мне в гости, Стас? Посмотрим что-нибудь. Мы кучу кассет привезли. Дома баба Нина кормит их обоих борщом, потом бутербродами с маргарином, потом Саша уплетает конфеты, а Стасу уже плохо от еды и он только болезненно морщится. — То-то ты такой худенький, — баб Нина качает головой. — Ну ладно, идите в комнату. Видик стоит в зале, они подбираются ближе, рассаживаются прямо на полу и включают «Короля льва».

***

Висячка раскачивается прямо над водой. Саша бежит вперед, раскинув руки, кричит что-то ветру, а тот треплет его волосы, и футболку, и шорты. Стас ступает на дрожащие подгнившие доски, чувствует, как плывет под ногами, осторожно касается измазанных чем-то канатов. Идет медленно, ровно, смотрит на тонкую спину впереди себя. Саша останавливается на середине пути, оборачивается и протягивает руки. Стас сглатывает. Он не боится воды или высоты, но вот так, на ненадежной конструкции, продуваемой всеми ветрами… Стас идет вперед, смотрит вбок — на реку — видит внизу воду и дно, усеянное жестяными конструкциями и сгнившими корягами. Рухнешь сюда и не потонешь — напорешься на что-нибудь. Саша ловит его на середине, обнимает. — Страшно? — Да как-то, — Стас дергает плечом, но не вырывается. — Давай уж дойдем до конца, обратно там пойдем, — Саша кивает на деревянный мост чуть вдалеке. — Не. Обратно тут же дойдем. Саша довольно улыбается.

***

— Миков, блядь, — шипит Стас, когда чужие руки хватают его тетрадь и резко дергают на себя. Жирная линия расчерчивает половину листа. — Ой, — Саша корчит виноватую рожу, но хрен там плавал, Стас ему не верит. — Че надо? — Мне скучно. — Че в футбол не пошел играть? — Не хочу. Стас тяжело вздыхает. Саша капризно дергает губой. В таком состоянии от него ни в жизнь не избавиться. — Мне нужно написать это сочинение, — все-таки пробует он, впрочем, безо всякой надежды. — Дома допишешь. — Да ты первый же ко мне припрешься и нихера не дашь сделать. Саша — сама невинность — возмущенно округляет глаза, поджимает губы и отворачивается. Обиделся. Стас снова вздыхает. Смотрит на тетрадь. Ему бы еще полчаса, благослови бог ОРВИ, — биологичка заболела и не пришла, и весь класс высыпал во двор догоняться последними солнечными деньками. Стас решил сразу добить домашку, но нет же, Саше скучно. А если Саше скучно, то весь мир подождет. — Миков, блядь, — повторяет Стас, но уже не так экспрессивно. — Чего ты хочешь? Саша тут же оборачивается, счастливо сверкая темными глазищами. — Пошли поваляемся на солнце. Гребаный котяра и его кошачьи привычки. За школой никого нет. Небольшой лабиринт из труб с облупившейся краской и сколоченная из досок стена — оставшаяся часть от какой-то полосы с препятствиями, которой перестали пользоваться, наверное, еще до его рождения. А дальше только заросшее травой и кустарниками поле. Стас садится на нагретое солнцем крыльцо пожарного выхода, Саша довольно плюхается рядом, подставляет лучам лицо, счастливо щурится. Потом забирается на крыльцо ногами и ложится головой Стасу на колени. Прикрывает глаза. Гребаный котяра и его кошачьи привычки. Стас смотрит на его лицо. Как-то тревожно ему от этого лица, но он все не может понять, отчего именно. Он привык уже вроде. Сашка как сел в первый же день за его парту, так и остался сидеть там. Как таскал Стаса к себе есть борщ и смотреть фильмы, так и таскал. У Саши сразу образовалась куча друзей-приятелей, с которыми он шатался вечерами по улицам, громко слушая репчик с телефона, жег костры на школьной горке или гонял в казаки-разбойники, но с какого-то необъяснимого хрена своим лучшим другом он считал Стаса. В какой-то момент Стасу оставалось просто смириться. В конце концов, они неплохо ладили. А теперь вот как-то тревожно становится от его лица: от капризного изгиба губ, хитрого прищура, открытой улыбки. — Ты там это… про Наутилуса дочитал? — Саша все еще не открывает глаз. — Дочитал. — Чем там дело кончилось?

***

— Вы смотрите, какие люди! — Вероника пучит глаза в преувеличенном удивлении — толстая черная стрелка под левым глазом чуть размазалась, на банке пива осталась кромка от помады, короткая юбка задирается тем сильнее, чем активнее девушка покачивается под мелодию — Рада, что ты здесь. Она тянется к нему и обнимает, прижимается мягкой грудью, обтянутой тонкой черной тканью. — Че, Мика тебя вытащил? — Зорькин завистливо смотрит, как Вероника так и остается стоять близко к Стасу, касаясь боком его бока. — Ну, а кто еще, — Миков виснет на нем со спины, наваливается на плечо всем весом, потягивает пиво. Лыбится довольно. — Не все же ему с книжками сидеть. Стас раздраженно вздыхает. Он, в общем, не против иногда выбраться, не такой уж он и сноб, чтобы не пообщаться, благодаря Мике он даже с одноклассниками ладит, но вот этот пренебрежительный тон не выносит. Он открывает банку, прикладывается губами, глотает. Морщится. Вкус пива ему не нравится, но от энергетиков вообще блевать тянет тут же. Хотя вот Мика «Ягу» вылакивает только так. Говорит, слаааденько. Народу в клубе пока мало. По залу разливается унылая попса, никто не танцует — народ отирается у стены, оглядывается, то и дело с важным видом выходит на улицу — покурить или поссать. Их компания тоже курсирует по маршруту зал — крыльцо — туалет. На крыльце к их компании прибиваются ребята из класса постарше, ходят по рукам пиво — «Яга» — сигареты, Стаса начинает кружить, он смеется со всеми, курит с Микой одну сигарету на двоих, тычется губами в мягкие девичьи щеки. — А теперь белый танец, — объявляется теть Катя Марьина, мама Юрки, она типа культурный работник, все мероприятия на ней, в том числе дискотеки. Она диджеит и бухает со своими в раздевалке — Стас знает, «свои» — это и взрослые, и старшеклассники, и студенты, приезжающие на каникулы. — О, — Вероника тянет его за рукав на танцпол. — Вебер, пошли потанцуем. Они оба вяло передвигают ноги, влипнув друг в друга всем телом. Вероника теплая и мягкая, Стас прижимается щекой к ее макушке, вдыхает запах сладких духов, дешевых сигарет и пота. Ему хорошо, его качает на ласковых волнах тупняка и безмятежности — «Вдох-выдох, и мы опять играем в любимых», и они еще несколько мгновений топчутся на месте, когда медляк заканчивается. — Ты как? — Мика заглядывает ему в лицо, Стас видит его четко и улыбается. — Пошли на воздух. Он вытягивает его на крыльцо — с кем-то здоровается, улыбается, но он какой-то нервный, дергает за рукав так, что почти тащит за собой. Стас чувствует это, чувствует что-то нервное, как уже обычно бывает рядом с ним, послушно идет, тщательно передвигая ноги. За клубом никого нет. Только рои комарья. Комары Стаса сейчас совсем не интересуют. — Да я нормально, — говорит он, прислоняясь затылком к железной двери. — Чего ты? — Ничего, — резко бросает Мика и щелкает зажигалкой. Стас снова ловит состояние тупняка, глядя, как пухлые губы обхватывают фильтр сигареты. — А ты, я смотрю, вошел во вкус. А так не хотел идти. — Миков, блядь. Я в говно, — говорит Стас, глупо улыбаясь. Мика ржет.

***

Мика открывает дверь, засовывает голову внутрь — черные пряди выбиваются из-под шапки, липнут к коже — и только тогда стучит костяшками пальцев по косяку. — Саша? — мама оборачивается с половником в руках, улыбается. — Заходи, чего ты? — Да я в снегу весь, — Мика улыбается. — Стася, пошли, бабушка сказала крыши почистить. Стас тяжело вздыхает. — И правда, — мама переводит взгляд на него. — И нам нужно. Наш дровяник почистите заодно? — Конечно, теть Люба. Давай Стас, я тебя жду. — Почему он вечно такой энергичный? — Стас откладывает тарелку с макаронами. — Это он в теть Лизу, — мама берет тарелку со стола и убирает к остальной грязной посуде. — Тоже шабутная была в школе. На доме козырек почистите, а на саму крышу не лезьте. Валера вернется с вахты, сам сделает. Когда Стас залезал на покатую крышу, мама все переживала, что он оттуда сорвется. Стас не видел особой проблемы, главное, равновесие держать и не чистить снег прямо под собой. Да даже если и свалится, там сугробы такие, что ничего себе не сломает. Да и не застрянет уже, чай не десять лет. В четыре руки справились до темна. Хотя Мика с его энергией мог бы быть и полезнее. А так опирается локтем о древко лопаты и начинает болтать ни о чем, пока Стас не швыряет снег прямо ему в лицо. Мика фырчит, смеется, но начинает работать. Пока в голову не приходит еще одна мысль. — Миков, блядь, — шипит Стас, отвешивая ему профилактический пинок. Мика ржет, Стас на него не злится.

***

Стас просыпается от шума. Непонимающе моргает, приподнимается на локтях, видит мать. Она копается в его вещах, вышвыривает вещи из шкафа, матерится сквозь зубы. — Стас, — зовет она, бросая вещи на пол, оглядывается. Руки у нее трясутся. — Стас. — Чего тебе? — Деньги есть? У Стаса где-то рублей двести заныкано — Валера сунул пятихатку пару недель назад, перед тем, как мать в очередной раз его выгнала. Как знал, что нужно было сразу все потратить. — Нету, — говорит он, тщетно пытаясь придавить подушку щекой. — Ну, Стасик, ну дай маме денег, ну пожалуйста, — мать садится на кровать, пытается его обнять, прижимается щекой к спине. — Мам, ну иди спать, сколько времени? — он тянется к телефону. — Пять утра, мам. Мать бьет ладонью по спине. — Тебе что, жалко для матери? — кричит она. — Я для тебя старюсь, работаю, никакой от тебя благодарности! Как же спать хочется, он уснул-то пару часов назад, бессонница совсем задрала. Мать продолжает кричать, подскакивает, начинает громить комнату. — Перестань, — он встает. Он уже выше матери, сильнее, мог бы… Вспоминает Валеру, прижимающего мать головой к коленкам. Подходит к книжному шкафу, достает том «Властелина колец» на тыщу страниц, двумя пальцами тащит сложенные стольники из корешка. — На, — швыряет прямо в нее. Мать хватает деньги, порывисто его обнимает, мажет губами по щеке и выскакивает из комнаты. Через несколько секунд Стас слышит, как захлопывается входная дверь.

***

— Пойдешь сегодня на дискотеку? — Мика снова разваливается по парте, смотрит из-под отросшей челки. — Нет, — говорит Стас и перелистывает страницу. — Ну что ты как всегда, — Мика корчит моську. — Выпьем пива, пообща… — Нет, — говорит Стас. Мика настораживается, выпрямляется, смотрит внимательно — Стас всегда отказывается, но иногда его «нет» — это то самое нет. — Все нормально? — осторожно спрашивает он. — Мать что-то выкинула? — Просто не хочу травиться. И тебе бы не стоило. Что-то ты совсем сбухался. — Может, у меня есть причина. — Причина всегда есть. Мика еще смотрит на него, кажется, не мигая. Стас не поворачивает головы — Мика вздыхает и снова распластывается по парте. — Что читаешь? — «Восьмое правило волшебника». — О, уже восьмое. И что там? — Талга Васстерних, — Стас перелистывает следующую страницу. — Будь достоин победы. Мика молчит. И только потом, когда звонит звонок, предлагает: — Приходи ночевать сегодня. Я новых картриджей взял. Порубимся. — Давай.

***

Это херня какая-то. Они запизделись до утра, потому что сначала Мика рассказывал, а Стас слушал, а потом рассказывал Стас и слушал Мика. А Мика умел слушать. Это только кажется, что он невъебенно хорош только в том, чтобы языком помолоть, но он всегда понимал Стаса: и про мать, и про жизнь, и про планы на будущее. Стас не зря учился, как проклятый, не зря его ботаном кличили, Стас собирался съебать как можно дальше из этого ебаного поселка, и от ЕГЭ планировал взять как можно больше. Мика такого не планировал. Мика вообще не особо думал о будущем. Но он любил маму и бабушку, так что вряд ли он собирался уезжать совсем далеко. Стас не хочет об этом думать. Стас никогда об этом и не думает. Они спорят о какой-то херне, Мика шипит, что Стас непробиваем, Стас шипит, что Мика безрассуден, — я покажу тебе безрассуден — Мика поддевает пальцами ребра, щекочет, Стас давит в себе истеричный девчачий визг, и Мика целует его в раскрытый рот. Клюкает сухо и неуклюже. Вздрагивает. Отстраняется. Смотрит в ошарашенные глаза и наклоняется снова. И снова целует. И Стас целует его в ответ. И чувствует, как перестает нервно дергать в груди. И чувствует, как жарко и напряженно становится внизу. Они не говорят об этом. Ни когда, задохнувшиеся и ошеломленные, отстраняются друг от друга. Спешно обтираются полотенцем, потом приникают друг к другу снова. Мика обнимает его, и Стас слушает, как заполошно бьется его сердце. Ни утром, когда не смотрят друг другу в глаза, напряженно улыбаются бабушке, смотрят серию «Шаман Кинга» по телевизору. — Мне нужно воды натаскать в баню, — говорит Стас и смывается. Он не думает об этом. Не думает. Не думает. Не думает. Пиздец. Он, как заведенный, носится с ведрами к колодцу через дорогу: туда-сюда, наполнить флягу дома, две бадьи, горячую и холодную, в бане, алюминиевую ванну на поливку грядок маме. Он звенит цепью, стучит ведром о край колодца, обливает ноги ледяной водой, кроссовки тут же намокают, неприятно хлюпают, скрипит под ногами намокший песок. В ушах надрывается Горшок, но Стас слышит лишь, как заполошно бьется сердце. Как билось чужое сердце прямо ему в ладонь. Он ни о чем таком не думает. Не думает. Не думает. Не думает. Не смотрит на соседний двор, не молится богу, чтобы Мика не вышел, не окликнул, не позвал. Мика не выходит. Пиздец. На следующий день Мика садится за парту к Катьке Карповой. — Че, развод и девичья фамилия? — шутит Юрка, и Мика молча показывает ему фак. К Стасу подсаживается Вероника. На первом уроке Стас смотрит, как Мика склоняется к Кате чуть ближе, двигает ее руку, списывает. На втором уроке, французский язык, преподша листает какой-то цветастый журнал — Стас больше не смотрит. Стас опускает глаза в книгу и читает: «Человек по имени Волкодав идет через лес…». Мика вваливается к нему через два дня — Стас дочитывает первый том и начинает второй. — Хуй ты первым придешь, да? — со злым весельем говорит Мика, когда Стас поднимает на него глаза. — Конечно, что тебе потеря какого-то там меня. Тебе же вообще похуй на окружающих. Глаза его лихорадочно блестят, и все лицо его какое-то странное, одновременно надменное, злое и испуганное. — Я скучал по тебе, — говорит Стас. Мика сразу же расслабляется, перестает быть таким натянутым, взбудораженным, будто бы прямо сейчас рванет в драку. — Я тут это, — он поставил сумку на стол. — Пива взял. Ну, если ты не против. Че там будет от одной банки. Стас помнит, что мама с Валерой начинали именно с одной банки по вечерам. — Только сегодня, — говорит он. — Ага. Они лежат на диване рядом друг с другом, и Стасу хорошо и правильно от того, что он касается плечом плеча Мики и слышит, как Мика дышит, и чувствует, как Мика пахнет. — Ну хуйня это все, — говорит Мика, переворачивается на бок и смотрит ему в лицо. Стас продолжает смотреть в потолок. — Нам по шестнадцать лет, в этом возрасте на все подряд встает. Стас ехидно выгибает бровь. Мика краснеет. — Ну не на все, ну ты же понял. А у нас и потрахаться не с кем. Вот ты бы хотел Людке вставить? Или Машке? Чтобы быть у нее каким, сто первым? Брезгливо же. — Брезгливо, — соглашается Стас. Он снова ловит тупняк от лица Мики и пытается смотреть на что-нибудь другое. Даже если не брать совсем шалав вроде Людки или Машки, все равно все со всеми уже успели. — А такие, как Катька нам все равно не дадут. Стас хочет сказать, что, такие, как Катька, не дадут ему, а вот Мике, всеобщему любимцу, дадут без проблем, но молчит. Ему интересно, до чего доведут Мику его размышления. — Ну, в общем че такого, если мы с тобой, мы же хорошо друг друга знаем. Да ведь? Это пиво. И эти оленьи глаза напротив. Потому что Стас неуверенно тянет: «Ну да», — и тут же задыхается под чужими губами.

***

— Бляяя, — тянет Стас, когда Мика добирается до этой фотографии. — Надо заныкать подальше. На фотографии пятилетний он в девчачьем платье, симпатичный, с огромными глазами в пол-лица. Мика на секунду каменеет, потом переводит взгляд с фото на Стаса и обратно и ехидно изгибает губы. — Да лааадно… — Заткнись. — Стасик, ты не говорил, что ты такая красотка. — Заткнись. — Катька Карпова сдохнет от зависти, если увидит. — Я тебя ненавижу. Мика смеется, подается к нему и целует коротко и нежно и тут же отстраняется. Стас прячет лицо в подушку. После его «Да» и без того тактильный Мика перешел, казалось, на новый уровень. И этот уровень заставлял Стаса то смущенно полыхать, то плавиться, как масло. — Стасик, — в комнату заглядывает мама. — О, привет, Сашенька. — Здравствуйте, теть Люба. — Стасик, хочешь драники? — Конечно да. — Почистите тогда картошку, вам быстро в четыре руки. — Без проблем, — Мика очаровательно улыбается. — Тогда я пока в магазин. Вам чего-то взять? — А можно чипсов? «Русскую картошку». — Хорошо. Мама скрывается за дверью, Мика тут же приникает к Стасу и снова целует. — Так кто тебя обрядил в девочку? — Да к отцу тогда сестра приехала с дочкой. Ей с мамой показалось забавным переодеть меня в ее одежду. Не понимаю, что в голове у этих женщин. Мама говорит, они нас так даже на детскую площадку выводили. До сих пор удивляюсь, как меня за это не дразнили всю школу. — Ты сам не помнишь? — Нее, я так рано себя не помню. А ты? — Да лет с четырех вроде. Пошли картошку чистить. Вечером Стас обнаружил, что фотография пропала. Мика не признался.

***

О том, что у Мики зреет в голове что-то нехорошее, Стас считывает с ходу. Всю жизнь этого придурка знает, так что от его задумчивого взгляда аж под ложечкой засосало. Спрашивать не хочется, так что Стас просто бегает от него по максимуму, берется перечитывать «Гарри Поттера», выставляет его из своей комнаты, но в конце концов Мика дозревает. Стас печенкой чувствует, что сейчас грянет. Вот Мика заваливается в комнату, как всегда без стука, усаживается жопой на стол, прямо поверх тетрадей, и смотрит. — Че надо? — Обещай, что не ударишь. Стас подозрительно щурит глаза. — Не обещаю. Мика вздыхает и выпаливает. — Я, в общем, тебя хочу. Стас демонстративно выгибает бровь. — Можно я тебе вставлю? — Ты ебанулся? Он выпаливает быстрее, чем успевает подумать. А когда думает, ему внутренности словно кипятком обдает. — Ну, блядь, — Мика смотрит настороженно, словно ждет, что Стас ему сейчас реально вломит. Стас серьезно над этим размышляет. Потому что размышлять насчет другого… невозможно. — Блядей, Миков, — холодно говорит он, стараясь дышать медленно и глубоко, — у нас хватает. Только свисти, если тебе так приспичило. — Я тебя хочу, — видит Мика что-то в его глазах, отчего его настороженность проходит. Сменяется уверенностью. — Я повторю вопрос. Миков, ты ебанулся? У Стаса внутри все дрожит нервно и почти больно. Его потряхивает от одного этого взгляда, просящего и жадного, — не должен Мика так смотреть, это совсем неправильно. Ну да, они сосутся постоянно и передергивают друг другу, но позволить засунуть ему член себе в зад? Вы с ума сошли совсем? Это уже нельзя будет назвать дружбой. А чем можно? — Ну Стааас, — Мика изящно — котяра гребаный — соскальзывает со стола и медленно приближается к дивану — осторожно, отслеживая малейшие эмоции на лице Стаса. — Ну, ты, если хочешь, можешь потом меня. Или сначала ты меня, я ж не пидор какой-то, мне не западло. Он ставит колено на край дивана и нависает над Стасом. Продолжает смотреть этим своим взглядом, от которого у Стаса внутри все переворачивается. — Нет. Мика точно знает, что это «нет» не то самое «нет». Он сыто улыбается и целует.

***

Новая женщина Валеры — бывшая учительница Стаса — беременна. Мать приходит под утро, пьяная, но не агрессивная, ложится на диван, смотрит в стену. — Я хочу повеситься, — говорит она тускло. Стас укрывает ее пледом и гладит по волосам, пока она не засыпает. Он выходит на улицу, обходит дом, перелазит через забор к соседям. В комнате Мики темно. Он скребет ногтями по стеклу, и тюль колыхается через несколько секунд. Еще через минуту Мика вылетает из дома в трусах и толстовке. — Ты чего босиком? Стас подходит ближе, кладет ему голову на плечо и плачет впервые за всю свою осознанную жизнь.

***

Стас перелистывает последнюю страницу, гладит корешок кончиками пальцев — это всегда горько, горько и сейчас. С ним никогда такого не случится, ни волшебных дверей, ни древних рас, ни другого мира прямо под боком. Его мир — это бесконечные серые дни и бесконечные серые улицы. Он поднимает взгляд и видит — Мика смотрит на него. — Привет, — Стас резко садится на кровати. — Ты давно пришел? — У тебя такое дурацкое лицо, когда ты читаешь, — Мика соскальзывает со стола. — Дурацкое? — невольная глупая обида вспыхивает в груди, но тут Мика улыбается. Опирается коленом о матрас, нависает прям над Стасом. — Да, — выдыхает. — Мне нравится. И целует. Вжимается губами в самые губы, голодно, жадно, вталкивает язык. Стас забывает обо всем.

***

— Миков, блядь. Слезь. Мика только удобнее устраивается на столе, мнет жопой тетрадь, смотрит зло и весело. Стас тяжело вздыхает, откидывается на спинку стула, смотрит на Мику прямо перед собой. Загоревший так, что почти коричневый, непривычно. — Ну и че ты? — спрашивает устало. — Ты на меня забил, — Мика двигается на столе так, чтобы оказаться прямо перед Стасом. Стас с тоской думает, не рвется ли под ним бумага. — Я не забил. — Меня две недели не было, ты даже не заметил. — Заметил. — Врешь. Не врет. Действительно заметил, просто не сразу. — Миков, я к экзаменам готовлюсь, что ты пристал? — Ты вечно готовишься. — Тебе бы тоже не мешало. — Я все равно после школы в армию пойду. Стас сглатывает. Становится как-то неуютно, тоскливо где-то под ребрами. Он никогда не знал, что там Мика собирается делать после школы. Потому что не спрашивал. А пиздливый Мика почему-то не говорил. Ну вот, сказал. — Сертификат ЕГЭ три года действует. Можешь использовать после армии. — Хм, — Мика делает задумчивое лицо. Потом резко наклоняется и быстрым движением лижет его губы. Стас замирает. Чувствует, как заполошно бьется сердце. — Две недели меня не было, а тебе похуй, — Мика соскакивает со стола, оказывается прижатым к Стасу почти вплотную. — Мать скоро вернется? У матери выходной, и где ее носит — неизвестно. — Не знаю. — Ну и ладно.

***

— Мам. Они выбивают ковер с двух сторон. Стас чувствует тепло нагретого солнцем тротуара босыми ступнями. — А? — Я в Москву поступил. Мама перестает бить, обходит ковер и смотрит Стасу в лицо. У нее вымытые волосы собраны в аккуратную косу, но несколько тонких прядей прилипли к вспотевшему лбу. — Так далеко? — растеряно спрашивает она. — Общагу дадут, я созванивался. Она вздыхает и улыбается. — Молодец. Я ссуду возьму. Стас на это не рассчитывает, понимает, что Москву они не тянут. Но он скопил с пенсии немного, на первое время хватит. — Тебе восемнадцать через месяц, пенсию перестанут платить, — продолжает мама тем временем. — Пока сентябрь, пока справку с института мне пришлешь или пенсию туда переведешь в пенсионном, хоть сколько-то деньгами помогу. — Даже отговаривать не будешь? — Ты же все равно поедешь? — Мама спрашивает весело, и Стас точно знает, что сейчас ей грустно. — Да. — Будь осторожен, ладно?

***

Они не целуются этой ночью. И не говорят. Они сидят на висячке и смотрят на черную воду. И Стасу так много всего внутри, что он забывает, как боится эту бездну под ногами и измазанные мазутом канаты. — Вот и все, — наконец-то говорит Мика, встает, отчего весь мост приходит в движение, и протягивает Стасу руку. — Вот и все. Ладонь у Мика обжигающая. Это последнее, что он помнит о Мике.

***

Стас пишет: «Я скучаю по тебе». Стирает. Пишет: «Мне плохо без тебя». Стирает. Пишет: «Я думал, то, что у нас, — это ничего не значит. Сейчас я думаю, что значит. Скажи, что ты тоже так думаешь». Стирает. Пишет: «Все-таки на работу устроился. Однокурсница подкинула вакансию. Буду официантом, надеюсь, с моими навыками я ничего не расхерачу». Нажимает «Отправить» и откидывается на подушку. Мика что-то пишет. У Стаса в горле сухой шершавый ком. Мика пишет. О чем они говорят, твою же мать, о чем? Раньше же могли часами болтать, что случилось? Это все переписка? Это расстояние? Это разные жизни? Это нормально? Мика пишет. — Стас, — в комнату заглядывает бритая голова Вовки. — Там девки картохи нажарили, пошли жрать. От Мики приходит: «Конечно, ты справишься». Это нормально. — Да. Пошли.