Что такое любовь, Вебер?

Когда-то в этой стене были дыры. Маленькие, одна размером с пятирублевую монету, еще несколько — с пятикопеечные. Стас лично проковырял их сквозь обои. Стена была мягкая, картонная, забитая изнутри старой желтой ватой. Когда-то давно, еще до рождения Стаса и, наверное, даже до рождения его мамы, здесь был дверной проем, ведущий в крайнюю комнату, но его заделал дедушка и установил дверь там, где она была сейчас — на кухню. Стас провел ладонью по новым обоям, нашел место с пустотой, какой-то физической памятью вспоминая, где была самая большая дыра. Когда-то они валялись здесь с мамой вдвоем, она в очередной раз читала ему «Доктора Айболита» на разные голоса — особенно смешно у нее получалась обезьянка Чичи. Он прижимался головой к ее бедрам, чувствовал ногами идущий от печки жар и жмурился от большого сладкого чувства в груди. Потом мама перестала ему читать. Они перестали лежать вот так вдвоем, вместе ходить на детскую площадку, играть в прятки во дворе. Маме, которая раньше всегда была рядом, пришлось искать работу, а Стасу пришлось повзрослеть. Стас перевернулся на спину. Потолок был обклеен белой плиткой с каким-то рельефным узором, скрывающей побелку и грубые швы. Раньше ему нравилось эти швы разглядывать и мечтать о чем-нибудь. Наверное, эти узоры ему тоже понравились бы. Здесь все изменилось: потолок, обои, шторы. Изменился и он сам, почти забыл, кем был тот ребенок, что жил здесь. Годами не вспоминал, не думал об этом, не чувствовал. А вчера, едва переступая по расквашенной дороге, вспомнил. Вспомнил, как лежал, прижимаясь головой к маминому бедру, когда она читала ему сказки. Как просыпался в субботу один, зная, что она вернется ночью и пьяная, делал себе бутерброды из вчерашнего хлеба с солью, потому что кроме этого дома ничего не было, хватал какую-нибудь книгу — еще ни разу не читанную или перечитанную множество раз, – а мама действительно возвращалась пьяная, ложилась спать, не раздеваясь, и он укрывал ее покрывалом. Как она зимой работала на пилораме, в минус тридцать таскала горбыль с напарницей, в обед прибегала домой, чтобы подложить дров в печку и проверить, не угорел ли он, а когда возвращалась домой, долго лежала на диване, и у нее болели спина и руки, а потом она вставала и готовила ужин. Как, уезжая в райцентр по делам, вставала перед ним на корточки и серьезно спрашивала: «Ты точно один справишься?» – и всегда привозила ему пачку синего «Меллера». Стас никогда на нее не злился. Но ему было страшно одному в пустой квартире, страшно, когда его сочувственно гладили по голове, когда незнакомые люди приводили ее домой. И он не верил, что это когда-нибудь закончится. А потом начинались хорошие времена, когда мама устроилась на работу завхозом, когда только появился Валера — молодой, только после армии, таскающий Стаса на плечах и целующий маму в щеку, когда купили щенка, назвали Юта, и он носился по двору, и Стас носился вместе с ним. И тогда Стасу было страшно, что плохое вернется. Оно и возвращалось. Какие-то мамины подруги, которые предлагали по пиву, сжимающий кулаки Валера, потерявшийся щенок. Скандалы и драки в ночи, и злой обвиняющий шепот: «Юту ты убила мне на зло, ты и мужа отравила». Стас так никогда и не узнал, сколько правды было в этом обвинении. А еще был Мика. И Стас все гадал, что же страшного ждать от него. — О, доброе утро! — Вадим вошел в квартиру тогда же, когда Стас вышел из своей комнаты. В спортивных штанах, с наброшенным на плечи полотенцем, мужчина прошел к холодильнику, достал литровую банку молока и в несколько глотков осушил половину. Стас улыбнулся, мама всегда так делала. Молоко хлебала за милую душу, спохватывалась на середине, спрашивала «Ты будешь?» и с удовольствием допивала, когда Стас мотал головой. — В бане вода еще теплая, пойдешь? — Да, схожу. Мама где? — Пошла в магазин. Вчера привоз был. Сказала, колбасу твою любимую возьмет. Вода была скорее прохладная, чем действительно теплая, но самое то, чтобы сполоснуться после душной ночи. Печка шпарила будь здоров, никакая форточка не помогала, привыкший к своей холодной квартире Стас полночи ворочался, слушал, как лает собака за окном, вспоминал… Многое вспоминал. Сколько же нахлынуло, боже ты мой, зачем ему столько, не нужно это. Он уедет, и как потом снова это забыть? А ведь Мика в Москве сейчас… Ничего это не значит. Мика до сих пор дружил бы с девчонками из детского лагеря, если бы хотел… Стас забрался на верхнюю полку, подтянул колени к груди — вода оседала крупными каплями, остывала, кожа покрылась мелкими пупырышками. Он никогда не думал о Мике после… после того, как все кончилось. После того, как однажды зашел в чат и не придумал, что написать, и отложил телефон. После того, как пришло уведомление «Сегодня день рождения у…» и понял, что полгода прошло без единого «Привет». После того, как понял, что может с этим жить. — Вебер! Стас бросил сигарету к ногам, обернулся на крик и почувствовал приторно-сладкий аромат духов. Вероника — такая же, как на фото, красивая, с подведенными глазами, нарощенными ресницами, волосами, собранными в высокий хвост, — улыбнулась, блеснув ровным рядом зубов, обняла, прижавшись мягкой грудью. Он обнял ее в ответ — как в школе — быстро и немного неловко. — Не могу поверить, что ты правда приехал. Она отстранилась, оглядела его с ног до головы. — Красавчик. — А то. Они рассмеялись, почти искренне, но все-таки немного натянуто, как люди, которые не виделись друг с другом семь лет. — Чего взял? — она с любопытством посмотрела на пакет у его ног. — Да по мелочи. Мика говорил, что мясо он маринует, а за алкоголь Витек отвечает. Так что я овощей взял, сыр там, конфет каких-то. — Молодец, — Вероника без стеснения заглянула в пакет. — Овощи на шампурах тема, сыр девки любят. Пацаны обычно кроме водки да мяса ничего не берут, а нормально организоваться мы вечно не можем. Надо еще пластиковой посуды взять. И она нырнула в тяжелые железные двери. Встретиться договаривались в двенадцать, но, конечно, нормально собрались только к половине первого. У Стаса скулы свело улыбаться этим почти незнакомым людям, отвечать на ничего не значащие вопросы: «А ты в Москве, да?», «И как там?», «Не женился?». — Не женился. — А что так? Машка Торлопова выросла красоткой: острые скулы, волосы до жопы, глаза синие до жути. И никакого чувства такта. — У тебя же была девушка постоянная. И вот как они все знают? Он с Машкой и в школе за все одиннадцать лет разве что несколькими фразами перебросился, и то потому что Мика стоял рядом и смотрел пристально и испытующе, а смотрите-ка… — Так и твой на тебе до сих пор не женился, — вдруг вклинилась в разговор Вероника. — Сколько вы уже живете вместе, года три? Машка обиженно поджала губы. Кто-то из парней заржал, а кто-то — очень знакомый голос — за спиной издал звук рассерженной кошки. — Дурак, — фыркнул Стас и улыбнулся. — Мика, мы только ваше высочество и ждем, — Машка перестала кривиться. — Ну дык, мое высочество можно и подождать. Давайте по машинам уже. На открытой местности снега почти не было, он еще лежал в лесу, где деревья закрывали доступ к солнцу, но берег реки был чистый. Темная вода медленно несла свои волны, крутой берег был покрыт прошлогодней травой вперемешку с новой, пробивающейся сквозь пожухшую, место для шашлыков — крепкий стол, упавшее дерево и несколько бревен вместо полноценных скамеек. — Свинарник, — скривила губы Танька, разглядывая горы мусора. — Давайте разгребем немного. — Это школота, — Витька скинул провизию у стола. — Вот говорят, что молодое поколение более осознанное, но мы свой мусор с собой в поселок забирали. Мика, ты тогда мангалом займись. Где пакеты? — Я брала, глянь, там, где посуда. Витек полез в указанный пакет и крикнул через плечо: — Девчат, налейте мне сразу, а. Я там вискаря себе из города прихватил, это кто водку не пьет. У нас вроде все пьют. — Я пью вино, — Катя Карпова первая принялась вытаскивать на стол продукты. — Ага, тоже взял. Ну и пиво само собой. И снова это странное чувство: будто они изменились все, стали чужими друг другу, но сейчас, конкретно в это мгновение, они снова были детьми. Они снова отмечали выпускной, мешали дешевое пойло, жарили мясо — снова играла музыка, только в этот раз не с телефона, а с хорошей колонки, снова девчонки смеялись слишком громко, снова Мика стоял у мангала и смеялся Витькиным шуткам. Стаса затошнило. — А помните, как… — А помните… — А… Стас помнил. — Да, а Вебер такой: «Извините, я думал, вы уже кончили». — Ларуха чуть не задохнулась от бешенства. Стас сжал в пальцах пластиковый стаканчик. И правда, он был частью их компании. Не такой активный, не нуждающийся ни в ком из них, но он был там. Был там, когда директриса орала классическое: «Вы худший класс, который у нас когда-либо был». Когда погибла Лиза – машина столкнулась с нагруженной лесом фурой, ей было пятнадцать, им всем было пятнадцать, они все были там, сидели ночь у ее гроба, красили детскую площадку, построенную в ее честь. Он был там, когда они заканчивали девятый и ушла почти половина класса, кто в ПТУ, а кто в тюрьму, но перед этим они все собрались в закрытом концертном зале, сидели на сцене, болтая ногами, разводили водку с брусничным морсом. — Он потом за мной полгода таскался, было тупо. — Да уж, жалко пацана было, знатно его накрыло. — А, все мы там были, да. — Ага, — Вероника толкнула Стаса плечом. — Вебер, а ты же был моей первой любовью. Парни загоготали. — Правда? — Стас опустошил содержимое стаканчика, по пищеводу потекло горькое тепло. — Не знал. — Пфф, — Катька фыркнула. — Да только слепой бы не заметил. Вот как ты. — Ага, — Вероника пьяно улыбнулась. — Ты же никого вообще не замечал. Только свои книги. Мика смеялся. Зачесывал пятерней волосы назад, запрокидывал голову и смеялся. Он не слышал, что они говорили, продолжал плясать вокруг мангала, хотя мяса нажарили уже целую гору. Неправда. Мика. — А что у тебя с первой любовью, Вебер? Он всегда и везде замечал Мику. — Мика, кстати, меня успокаивал даже как-то, — Вероника перехватила его взгляд и крикнула. — Мииик! А кто был твоей первой любовью? Мика обернулся. — О, это очень трагичная история. Тебе понравится. — Он подхватил шампур с мясом и взмахнул им как дирижёр. — В общем, мы тогда приезжали к бабушке на лето, правда, отец хотел жить отдельно, у них с бабаней траблы всю жизнь были, она его не выносила, и, скажу я вам, за дело. Я б на месте матери еще раньше его бросил, да лучше поздно, чем никогда. Так вот, мы снимали дом на Лесной. Помните, который с тополем? Ну, я с местными ребятами и возился. Или на детской площадке. Которая за клубом была, старенькая такая, где футбольное поле. В общем, в последний день перед отъездом я и встретил ее. Это была любовь с первого взгляда. Она была красивая, голубоглазая, вся такая в рюшах, прям принцесса. Я хвост распушил, как павлин. Игрушки ей свои отдал, звал поиграть в семью, куличиков там налепить. Но она так и не заговорила со мной, — он театрально схватился за сердце. — Как я ревел, умолял оставить меня еще на несколько недель, чтобы я мог покорить ее сердце. Но родители были непреклонны. Я потом годами ее вспоминал, представлял, как мы встретимся... Но больше мы на лето к бабушке не ездили. А когда мы совсем сюда переехали, я ее не нашел. — И что, все? — Вероника так же театрально всплеснула руками. — Неужели ты так больше никогда ее не встретил? Мика внезапно весь как-то стушевался, подхватил оставшиеся шампуры и принялся вилкой скатывать мясо в тарелки. — Встретил. — Ухмыльнулся он, не поднимая глаз. — Но меня снова отвергли. — Действительно, трагично, — Катька подошла ближе и принялась помогать. — Развели сопли, — фыркнул Игорь. — Ой ли, напомнить тебе, как ты за Сонькой увивался? Стас смотрел на смятый стаканчик в руках. Пластик хрустел под пальцами, и что-то хрустело в голове, пробиваясь сквозь мягкий алкогольный дурман. Какое-то понимание, которое он никак не мог поймать. Не хотел понимать. — Тебе еще налить? — Да. Если от этого места идти вдоль берега, минуть поворот реки, еще дальше, то лес начнет подступать все ближе, начнет тянуться темными мохнатыми лапами. Он ходил так раньше, бродил, будучи подростком, дальше и дальше, мечтая о том, что вырвется отсюда, из этой серости, от одиночества. От… Он никогда не был одинок. Он знал это, но никогда — никогданикогданикогда — об этом не думал. Потому что если подумать, если хоть на секунду представить, то уходить не захочется. А Стас ненавидел это место. — Стася! Он неловко обернулся, картинка расплылась и собралась снова. — Ну и куда ты ушел? Мика тяжело дышал, Стас видел, как поднимается и опускается его грудь, обтянутая черной тканью майки, как выглядывают ключицы, липнет черная прядка к виску. Мика поднял руку и пятерней зачесал волосы назад. — Захотелось пройтись. — Как обычно, — Мика подошел ближе, сравнялся, заглянул в лицо, смотрел напряженно и трезво. — Не против, если я пройдусь с тобой? — Нет. Вчера они целовались. Вчера Стас не думал о прошлом, не вспоминал, не пытался анализировать. Он даже на секунду не задумался о том, что Мика может его оттолкнуть. Он не думал тогда, что они чужие друг другу люди, а чужие друг другу люди не целуются так, будто… — Стася? — Мика нахмурился. — Ты чего? — Чего я? — Плачешь… — Ерунда, — Стас решительно утер лицо рукавом, размазывая влагу по лицу. — Черт, ну почему я вечно при тебе реву? — Херня, ты при мне расплакался всего один раз. — Это на один раз больше, чем с кем-либо еще. — Боже, — Мика сделал шаг вперед и резко его обнял. — Стася, ну чего ты? Кто был твоей первой любовью, Вебер? Кто? Что такое любовь, Вебер? — Все, — Настя стукнула кружкой по столу. — Хватит. Стас посмотрел на нее поверх книги. — Ты уверена? У Насти были гладкие волосы, накрашенные губы, серьезное лицо. Она очень повзрослела с тех пор, как они познакомились. С тех пор, как она учила его плести фенечки и они курили кальян, лежа на кухонном полу. — Да. Поможешь найти мне квартиру? — Ты можешь остаться здесь, если хочешь. — Нет. Я… не хочу, чтобы все вокруг мне напоминало о том, как мы облажались. — Помочь тебе собрать вещи? — Да, — она устало улыбнулась. — Я начала и просто ужаснулась, сколько всего я нажила за это время. — Помнится, переезжала ты с одной сумкой. — Это все твоя страсть к коллекционированию. У нее были грустные глаза, но они всегда были грустные. Даже тогда, когда она заплетала волосы в сотни косичек, красила ногти белым штрихом, носила короткие юбки и цветные чулки. Она рассказывала ему о родителях: о холодном отце, который игнорировал и ее, и ее мать, и они обе пытались выслужить его любовь, и у них никогда не получалось. Он рассказывал ей о маме: о том, что она любила его, как могла, и давала ему все, что у нее было, но этого всегда оказывалась мало, и ее любовь всегда была отравлена его страхом и детской обидой. — Ты злишься? — он помогал ей заворачивать ее фарфоровых кукол, которых он побаивался даже спустя годы. Они смотрели на него мертвыми равнодушными глазами, и ему казалось, что он заслуживает только это: только мертвый равнодушный взгляд. Словно никто никогда не смотрел на него жадно и голодно, словно никто не кривил губы в капризной улыбке, не… — Да, — но движения ее были плавные и спокойные. — Помнишь, почему мы вообще начали встречаться? — По любви? Настя рассмеялась. — Боже, Стас, ты как всегда. Напряги память, вспомни. Что нам говорили все вокруг? Что она от него хочет? Они жили вместе, вместе спали и говорили о многих вещах. Это разве не любовь? Разве этого не достаточно? — Что мы идеальная пара. — Мы были друзьями. Помнишь, о чем мы говорили, когда решили попробовать? Что если у нас ничего не выйдет, мы сразу прекратим и снова станем друзьями. Так почему же мы не прекратили? У нас же не получилось. Вот на что я злюсь. На тебя и на себя. За то, что все похерили. — Я не понимаю. — Да, я знаю. Ты всегда был плох в этом. — Она отложила в сторону куклу и посмотрела на Стаса. — Что такое любовь? Это когда вы живете вместе, спите вместе и можете поговорить обо всем на свете. Обо всем кроме… — Это когда ты пишешь сообщение и не можешь его отправить… — Стася… Кто был твоей первой любовью, Вебер? — Это больше не имеет значения, — Стас напряженно улыбнулся. Семь лет прошло. — Давай вернемся? — Давай. Мика отпустил его медленно, будто бы неохотно, и они пошли рядом. Стас вспоминал, так тоже было, иногда он бродил здесь не один, иногда Мика шел рядом, молча, иногда деля наушники на двоих. Мику никогда не раздражала привычка Стаса закапываться в книги, необходимость Стаса побыть одному. Мике нравились в Стасе те вещи, которые раздражали других. И Стас всегда искал это в других людях. Он искал в других Микину улыбку, его капризный изгиб губ и кошачьи привычки, его беспардонность и тактичность, его жадные взгляды, его надежные объятья, его умение всегда знать, когда «нет» это действительно «нет». — А вот и наша сладкая парочка!

***

— В общем, главная вышла из кабинета, и она мне говорит: «Ох, Любовь Николаевна, вы уж извините меня. Ну тут надо было кого-то отчитать, чтобы не думали, что мы на тормозах все спустим. Конечно, мы ничего из вашей премии вычитать не будем, я вообще не представляю, как мы без вас». Вадим хмыкнул. — Ну да, у тебя вся кухня в ежовых рукавицах. Зато мужики всегда накормлены. Все мне грозятся, что уведут, если я тебя обижать буду. Мама зарделась. Ну как девчонка, ей богу, какая же она красивая у него, молодая еще совсем. Стас улыбнулся. Надо ее к морю свозить будет. Приезжать сюда как-то не хочется, чего ему тут делать, отпуска всего двадцать восемь дней в году, а вместе на море отдохнуть – это дело. Поужаться и накопить на двоих, да и мама сама наверняка часть денег вбросит. Хотя, конечно, хотелось бы самому. Надо с Вадимом обмозговать, может, и втроем получится. Втроем даже лучше. Как-то неловко ему с мамой вдвоем, никогда не был особо откровенным, не может и сейчас, а Вадим разбавляет атмосферу шутками да и дельными мыслями тоже. — Стась, а это сейчас модно так, да? — мама кивнула головой на его ноги. — Разукрашенными ходить? Стас опустил глаза вниз. Забыл. Привык так за два года, что вообще перестал обращать внимание. Особенно сейчас, когда в основном в штанах ходит. — Ага. Мама поджала губы. — Да ладно тебе, Люб, — Вадим хохотнул и обнял маму за плечи. — Красиво же. — Ну, наверное, — мама вздохнула. — Стась, хочешь, драников нажарю завтра? — Еще бы! Картошки тебе начистить? — Да я сама. — Чего сама, итак морочно, конечно, помогу. — Ты смотри, мужик вырос. А ты к картинкам придираешься. — Не придираюсь я. Просто странно. Гулять сегодня пойдете? — Угу, сделать надо чего? — Да ты итак весь день дрова перекидывал. Отдыхать же приехал, а не работать. — Не хочу бесполезным балластом болтаться. Ну, я тогда первым в баню. Натоплено было несильно. Мама с Вадимом ходили позже, когда можно кипятка плеснуть, чтобы окутало влажным горячим паром. А Стас так привык к быстрому душу, что теперь жаркую баню переносил тяжело. Это зимой еще ладно, чтобы потом с разбегу в сугроб нырнуть, ну или хотя бы босиком по снегу пройтись, а в мае, когда и так жарковато, хочется быстро ополоснуться, смыть с себя дневной пот, не успев вспотеть еще раз. Хотя если бы было кому пройтись веником, то Стас бы не отказался. — Дискотеки больше не делают? — Неа, — Мика откинул со лба еще влажную прядь, тоже только после бани, не успел высушиться. — А что, соскучился? — Не знаю, просто захотелось вспомнить. — Как девки на тебе висли? — насмешливо уточнил Мика. — Какие девки? — Стас ошарашенно уставился на друга. Чего он несет? — Это ты у нас был парень нарасхват. Мика рассмеялся. — Ну ты, Стася, как всегда. А кого на медляки вечно приглашали? Теть Катя только объявит белый танец, так к тебе очередь из таких, как Вероника, которые тебя сиськам зажимают. Блин, серьезно не замечал? — Ну… так они же по-дружески. «Вебер, а ты же был моей первой любовью». — Конечно-конечно, Вебер, ты такой наивный. — Ой, да вокруг тебя самого вечно девки крутились. — А это ты, значит, замечал. Надо же… И Стасу вдруг показалось, что взгляд Мики стал таким же, как когда-то… тяжелым и жадным. Но через мгновение Мика уже легко улыбался. — Ну, дискотек у нас нет… Куда пойдем? — А что, есть какой-то выбор? — Ну, можно на клубе посидеть, можно на висячку, опять же. Какие у нас еще места досуга. На сельсовете еще можно, но там молодняк обычно сидит. — Ну, — Стас посмотрел под ноги, поддел носком кроссовка песок, — дорога вроде подсохла. Давай до висячки дойдем, а там посмотрим. — Пошли. Вероника хотела с нами выйти. — А. — Я ей отказал. — Почему? — А ты бы хотел? — Ну, нет, наверное. Зачем ему Вероника? Как будто ему когда-то нужен был кто-то, кроме… Просто хватит. — Она, кстати, говорила, что ты недавно с девушкой расстался. — Ну да, — Мика пожал плечами. — С парнем. — С парнем? С парнем? То есть… хотя чего удивляться. После всего, что… — Ну да. А у тебя что, никогда не… ну, после… – Мика тоже замялся. — Нет. Он никогда и не думал об этом. Конечно, наверняка то, что было у них с Микой, было неспроста, но потом его никогда не привлекали парни. Если уж на то пошло его и незнакомые девчонки не привлекали. Ему всегда нужно было узнать кого-то поближе, чтобы почувствовать желание. А он никогда не стремился узнать поближе какого-то парня. Зачем? Зачем, если это заканчивается тем, что ты пишешь сообщение и не можешь его отправить? — Почему расстались? — Да как-то… вроде все хорошо начиналось, а потом, когда стали ближе, когда попробовали съехаться, все что-то не то. Ругались постоянно, он ревновал, я от него хотел чего-то, что он не мог дать. И в какой-то момент я подумал, а зачем тогда все? — Действительно. Они замолкли. Стас смотрел под ноги, огибая редкие лужи, и не знал, что сказать. В горле вдруг пересохло, потянуло закурить. Мика встречался с парнем. По-настоящему. Без «мы же друзья, значит, можно», «У подростков встает на все, что движется, так что лучше с тобой, чем с какой-нибудь шалавой». Мика хотел по-настоящему с парнем. Может, он и в Москву поэтому перебрался, в Москве, наверное, проще с этим делом. С тем, чтобы найти парня. С тем, чтобы с этим парнем попробовать. И остаться. — Ты чего загрузился? Мике нравились парни. Когда Мика это понял? Когда Мика понял, что это не «брезгливо с блядями, так лучше с другом», а «хочу парня»? Когда Мика это понял? Мика всегда был умным. Мика всегда разбирался с чувствами и эмоциями по щелчку. «Мика, кстати, меня успокаивал даже как-то». Мика знал, что Стас нравится Веронике. И наверняка знал, что сам нравится Кате. С Катей было не брезгливо. Но если ему не хотелось Катю, если ему уже тогда не хотелось какую угодно девчонку, тогда… тогда можно было уломать Стаса. Мика это умел. Мика всегда знал, что сказать и как сказать. «Вебер, ты такой наивный». А потом, когда выбора стало больше, можно больше не писать «бывшему лучшему другу»… Не писать бывшему…. — Стася? Стас судорожно вздохнул, зашарил по карманам, вытащил сигарету из пачки, прикурил. Затянулся. — Куришь? А как же гробить свое здоровье за свои же деньги? — Заткнись. Он нагнетает. Накручивает себя. Как тупые девки в тупых сериалах. Как подростки, когда гормоны ебашат по мозгам. Он никогда этого не делал, никогда не терялся в эмоциях, никогда не позволял им взять вверх. Если бы он позволял эмоциям взять вверх, он бы не уехал. Он бы остался. С Микой. Который просто бросил его. Который знал, что Стас не сможет поддерживать общение в одиночку, что Стас не умеет этого, что это всегда был Мика. Мика, который умел это идеально. — Стася? Боже, у него же руки трясутся. Сигарета в пальцах ходуном ходит. Нужно успокоиться, зацепиться мыслью за что-то, за что-то, что он точно знает. В чем уверен. Что… Мика не мог этого сделать. Мика не мог его использовать. Никогда. Под ногами развернулась черная мгла. Мост качался под широким уверенным шагом. Стас резко остановился. Тлел огонек на конце сигареты. Черная вода близко. Словно отражение того, что развернулось внутри. — Ты как? — тихо спросил Мика за спиной. — Нормально, — Стас снова пошел, чувствуя, что не боится больше этого моста и этой воды, что страшно другое. Страшно представить, что все то, что было, было не по-настоящему. Он пересек реку, опустил ноги вниз и сел на край моста. Рядом сел Мика. Они сидели точно так же несколько дней назад. Здесь они целовались. Здесь Стас забылся и не думал ни о чем. Как и всегда с Микой. — Что это было? — Просто… накрутил себя. — Ты? — Я сам удивился, — Стас хмыкнул, затушил сигарету и щелчком отправил ее в полет. — И какой повод? И в этот момент у Стаса зазвонил телефон. Стас аж вздрогнул от неожиданности — обычно он всегда ставил телефон на беззвучный режим, звонки вызывали у него неконтролируемую тревогу, — потянул мобильник из кармана, собираясь скинуть звонок, звонили ему только спам и мама. Но на экране высветилось «Настька» и их общая фотография. У Стаса перехватило горло. — Все хорошо, ничего не случилось, — заявила девушка, едва появилось соединение. — Просто, как оказалось, мне не с кем посоветоваться, кроме тебя. — Настен, меня чуть инфаркт не хватил. — Да, я знаю, извини. Но это важно. — Слушаю тебя. — Я тут, кажется, того, влюбилась. — Так быстро? — Ой, да заткнись, — Настя нервно усмехнулась. — Не знаю, что делать. Не помню, чтобы чувствовала что-то подобное раньше. — А как же я? — Да-да, испытывала такое же огромное светлое чувство, как и ты ко мне. — Что тебе нужно от меня? — Ну, ты же знаешь эту мою историю с отцом. С тобой. А этот парень… — В смысле со мной? — Стас, ну ты даешь. Ну кто у нас закрытый холодный тип, который не заметит тебя, пока ты не станешь прыгать у него перед носом? Кто старался обратить на себя внимание в наших отношениях? Разве было хоть раз такое, когда тебе наконец-то хотелось провести со мной время, а я была чем-то занята? Стас перевел взгляд на Мику. — Не было. — Вооот. Так я к чему, ну я привыкла скакать зайчиком вокруг тебя, а этот парень. Он, ну… я ему нравлюсь, и он старается. И прыгает он, и я чувствую себя ужасно неловко. Будто ради меня не стоит стараться. — Боже, Настена, сядь на жопу ровно и позволь ему себя очаровывать. — Ты как всегда тактичен. — Не пытайся стараться больше чем он, ясно? — Почему? — Потому что тогда вы надорветесь оба. — Я не могу быть как ты. — Боже упаси тебе быть как я. Я настолько не разбираюсь в том, что чувствую, что сейчас у меня эмоциональный кризис. — Это в смысле ты ничего не чувствуешь или тебя кроет, как бабу при ПМС? — Это разве не сексизм? — Не будь таким душным. — Меня кроет. — Жаль, что я этого не вижу. И что же стало причиной? — Возможно, я тоже влюбился. — Так быстро? — Нет. Кажется, очень давно. — Наверное, это должно звучать обидно, но я тебя прощаю. Хочешь, я тоже дам тебе совет? — Давай. — Возьми себя в руки и сделай что-нибудь. Если есть кто-то, кто способен вызвать у тебя шквал эмоций, то ты должен хотя бы попытаться. Сбежать от реальности с помощью любимого эскапизма ты сможешь и потом. Все, я пошла, он меня заждался. — Ты что, со свидания звонишь? — Да, из туалета. Пока-пока. «Сделай что-нибудь». Что? Мика, кажется, спустя семь лет я понял, что любил тебя. Но я не уверен, что это то, что я чувствую сейчас. Я не уверен, что спустя семь лет ты все тот же человек, каким был. То есть я абсолютно уверен, что это не так. — Кто звонил? — Бывшая, — Стас убрал телефон в карман и повернул голову в сторону Мики. Его лицо было близко-близко, с черными блестящими глазами, с какими-то чувствами в них. — Мы расстались неделю назад. Мика приподнял бровь. — По вашему общению и не скажешь. — Мы ошиблись, когда попытались встречаться. Я думал, что все… — он улыбнулся. — А возможно, у нас даже получится то, на что мы больше годимся. Дружба. — Ну, тогда я рад за тебя… — Спасибо. Он пытался дружить с Микой и пытался встречаться с Настей. Даже смешно. — Стась… я ведь не слепой, я видел, что тебя накрыло после того, как я сказал про парня, — как-то тоскливо сказал Мика. — Тебе неприятно, да? — Нет, — Стас тряхнул головой, опустил глаза на сцепленные на коленях руки. — Я не думал об этом, да, но в этом нет ничего неприятного. Уж точно не после того, что мы… Я просто подумал, а как давно ты понял, что тебе нравятся парни? Вспомнил, что ты говорил мне тогда, и решил, а вдруг ты меня… — Наебывал? — Смешно, да? Накрутил себя ни с хера. Мика судорожно втянул воздух. — Так и было. — Вот и я говорю смеш… что? Нет. Нетнетнетнетнет. Мика не мог. Не мог же. Не мог. Мика зашуршал ветровкой и ткнул в руку Стаса фотографией. Стас осторожно взял ее в руки. Он в девчачьем платье и бантиках. Та самая фотка, которую Мика стащил тысячу лет назад и так и не вернул. — Я влюбился с первого взгляда в детской песочнице. И когда встретил ее снова, меня отвергли. Вот оно что. Вот что стучало в висках тогда, вот что Стас не хотел понимать. — Я не отвергал тебя. Я даже ничего не знал. — Ты мечтал уехать. Мечтал уехать с того самого дня, как мы встретились. Ты ненавидел это место, ты занимался, как проклятый, чтобы твоя мечта сбылась. А я бы не смог. Я не был таким умным, таким упрямым. Я не мог бросить маму и бабушку. Я думал, что если признаюсь, то только все тебе испорчу. — Ты не должен был решать за двоих. — Ты тоже, — Мика грустно улыбнулся. Он был сейчас таким серьезным, каким Стас видел его только однажды – в день, когда они сидели здесь же и прощались семь лет назад. — Брось, Стася, ты никогда не спрашивал меня о планах, потому что не хотел вставать перед выбором. А разве я хоть раз заставлял тебя сделать что-то, чего ты по-настоящему не хотел? — Никогда… — Я думал, буду тебе другом. Так тоже неплохо. Так мы сможем и дальше оставаться вместе. Так мы сможем быть друзьями, даже если ты уедешь, я ведь это умею. Я бы удержал тебя. Я не был готов терпеть рядом с тобой Веронику или еще кого-нибудь, но, по счастью, ты и сам не особо интересовался. Все шло по плану, а потом… ты же помнишь. Тот поцелуй. Тот поцелуй. Самое страшное, самое острое, самое восхитительное, что случалось с ним за всю его жизнь. — И я не сдержался. А ты велся на меня, на мои провокации, на… меня убивало это и давало надежду. Я думал, если будет хотя бы намек, если хоть на мгновение ты засомневаешься, что хочешь уехать, я привяжу тебя к себе. Но ты не сомневался. И с собой тоже не позвал. — Я не хотел, чтобы тебе пришлось выбирать между мной и своими. Мика улыбнулся. — Вот видишь. Для нас обоих тогда было что-то важнее. И это правильно. Мы были детьми. В итоге ты выучился в Москве и, я уверен, тебе нравится твоя жизнь. Это была правда. Стас жил жизнью, которая ему нравилась. Он собирал комиксы и книги, он смотрел сериалы и аниме, скупал мерч, встречался с друзьями, ходил в кино, театры, ездил на велосипеде и часто, каждый раз, когда требовала душа, выходил из всех соцсетей и ни с кем не общался. И это было прекрасно. Конечно, он хотел большего. Хотел ездить не по России, а по Европе. Все еще мечтал о магии. И скучал по чему-то, чего не понимал. По кому-то настолько родному, что оторвать его от себя можно только с куском мяса. — А я был рядом с мамой и бабушкой, был рядом, когда бабушка заболела, когда она умерла, когда я нужен был маме, как никто. Это то, что я не променял бы ни на что. Что еще мы могли тогда выбрать? Мика был прав. Они оба не выбрали бы друг друга, даже если бы Мика признался. Стасу было тяжело терять Мику, но он смог жить без него и смог почти его забыть. Смог не вспоминать его и строил свою жизнь вполне успешно. — Я не любил тебя всю свою жизнь, — и все равно эти слова делали больно. — Я строил отношения, как строил отношения и ты, я ошибался, и влюблялся, и почти забывал тебя. И если бы ты не приехал, я бы не попытался найти тебя. — Но я приехал. — Никто не ждал этого. Я даже не думал, что ты приедешь. Знал, конечно, что Катька звонила тебе, но. А потом… я увидел тебя в окне, и меня словно кипятком ошпарило. Я вспомнил все. Не только то, как был влюблен в тебя. Больше то, как мы дружили. Как ты пересказывал мне книги, как мы строили шалаш из одеял, как катались зимой с крыши. То, как мы были вместе. Я даже не успел подумать, как позвал тебя. У меня не было никакого плана. — У меня тоже. Я вообще не представлял, что делать, если… когда мы увидимся. А потом я увидел тебя во дворе, и стало неважно. Все стало неважно, мое тело просто среагировало… — Стас все еще не поднимал глаза на Мику. Смотрел на фотографию в своей руке. — Я тоже… тоже почти забыл тебя. Не думал о тебе и не вспоминал. Но… Катя сказала, что ты будешь здесь, и я почему-то приехал. «Сделай что-нибудь». — Мика, — он повернул голову и увидел, что Мика смотрит на него тяжело и жадно. И все внутри заполнило густое тягучее тепло. — Ты когда возвращаешься в Москву? — Седьмого. — Восьмого. Пойдем на свидание? — Что? — Свидание. Настоящее. Романтическое. — Ты хочешь… А Стасу вдруг стало так хорошо и спокойно, что хотелось обнять весь мир. Это чувство абсолютной правильности заполнило его с головы до пяток, стало им, стало той уверенностью, которой у него не было уже много лет. — Мы не можем опираться лишь на то, что было семь лет назад. Но мы можем попытаться попробовать заново. — Да, — внезапно осипшим голосом сказал Мика, и Стас увидел, как в черных глазах блеснули слезы. — Да-да-да-да-да. Стас улыбнулся, протянул руку, положив ее Мике на шею, и притянул его к себе. Ткнулся лбом в чужой горячий лоб. — Дьявол, Стася, — чуть слышно всхлипнул Мика. — Спасибо, что дал мне еще один шанс. У них получится. У них должно получиться. Они смогут быть честными с собой и друг с другом, они выросли и многому научились. Стас семь лет искал в других людях черты Мики, и теперь, когда Мика здесь, рядом с ним, он не может снова все разрушить. Что такое любовь, Вебер?