Храм

Фуго даже не помнит, скольких чертовых усилий ему требовалось, чтобы докатить от Помпей до виноградника. Он ударяет по гудку, оповещая парней о прибытии, и выползает из салона на дрожащих ногах. Из всей троицы ему, пожалуй что, досталось меньше всех. Однако сегодня солнце печет особенно жестоко, и Фуго, до полусмерти избитый, в пыли, среди мертвой тишины древнего города, искренне молил, чтобы его не хватил солнечный удар, пока он пытался доползти до машины и забрать товарищей. Впереди банду ждут новые указания от Босса, и Паннакотта желает отдохнуть хотя бы час. В идеале еще и принять душ. Но это в полном идеале. Фуго молча ковыляет в одну из спален. Как-нибудь он разберется со своими ранами. Сейчас важнее - привести в порядок Джорно и Аббаккио. Правда, так не считает Наранча. Сам весь в бинтах - после стычки с Формаджио - он приносит аптечку и стаскивает с подельника костюм. Паннакотта молчит. У него совсем нет сил возражать. Поэтому он лишь наблюдает за тем, как Гирга возится с синяками и ссадинами, да стискивает зубы, когда тот случайно задевает воспаленную кожу. По мере перевязки касания начинают уходить за пределы мест наложения бинтов. Паннакотта замечает на лице Наранчи легкую ухмылку - и понимает, к чему тот ведет. У банды есть час до отправления. Пока Буччелатти с Мистой пытаются откачать Джорно и Леона, Фуго раздумывает над этим шансом. Почему бы и нет? Паннакотта полз по ужасной жаре, а потом затаскивал два тела в машину. Он слишком разморен, чтобы сопротивляться. И здесь, в пьянящей прохладе после удушливого пекла, его желание на удивление быстро растет. Прикосновения Гирги сквозят нежностью на грани с настойчивостью. Он заваливает партнера на спину и собирается поцеловать, усаживаясь на таз. Однако Наранчу зовут. Фуго слышит в его оклике нотки разочарования. В глазах Гирги мелькает легкая обида на обстоятельства. Паннакотта прекрасно его понимает. Но, может, так даже и лучше. Еще неизвестно, когда он в следующий раз сможет отдохнуть. Прежде чем идти, Наранча вздыхает и бросает на подельника продолжительный, полный надежды взгляд. Он отнимает теплые подушечки пальцев от груди Паннакотты, и когда Гирга покидает спальню, Фуго забирает его прикосновения в накрывающий, тягучий, словно мед, сон. *** Наранча нависает над ним, будто античная скульптура. Его фигура с архитектурной точностью строится от незримых следов пальцев, снятых с яви, как через копировальную бумагу. Однако прикосновения простираются дальше и больше этих точек, и мягкий, утробный жар тела вблизи мертвого холода мрамора заставляет Фуго дрожать. Паннакотта берет в ладони лицо Гирги. Его узловатые фаланги кажутся мертвенно-бледными по сравнению с пылающим румянцем щек. Он ловит подушечками дыхание, мягко ведет по раскрывающимся, пухлым губам, спускается по напряженным, словно натянутые тросы, мышцы шеи. Биение пульса отдается в кости пальцев. Оно несется по нервам, как по проводам, гудя и резонируя, до глухо бьющегося сердца и подчиняет его своему, нетерпеливому птичьему ритму. Фуго тянет партнера на себя. Под его ладонями перекатываются ребра, как молоточек по пластинам ксилофона, рождая в заключенном меж них пространстве глухой стон. Гирга впивается пальцами в плечи и лопатки, жмется и подставляется под ласки губ, отправляя рваное дыхание в потолок. Когда Паннакотта утыкается в его загорелые плечи, он чувствует поднимающийся, едва уловимый запах. Телесно-молочный, отдающий полуденным бризом в сиесту. Соль отпечатывается на губах Фуго, и он, трепетно выдыхая, касается их языком. А затем - жадно сцеловывает с кожи, будто пробуя море на вкус. И чувствует, как в ответ мелкая дрожь прокатывается по телу партнера журчанием гальки. Наранча сам подобен морю. В глубине его расширенных зрачков плещется блеск вожделения. Он исчезает, прикрываемый густыми ресницами, а затем появляется вновь, когда на каждый такт Гирга вздрагивает и кусает губы. Паннакотте даже кажется, что он слышит доносящийся издалека рокот океана. Однако это - лишь оттенок отраженного от стен эха. Здесь, под блаженной прохладой мраморных плит, есть только двое - он и Гирга. Это их храм. И здесь им никто не помешает. Наранча - словно море. Он раскачивается в руках Фуго, словно волны, что окатывают валуны своими теплыми водами. Песок в его волосах - высохших и оттого жестких - мелкими острыми камушками перекатывается по кончикам пальцев и попадает под ногти. Паннакотта тянет спутанные темные пряди на себя и изливает стоны в рот партнера. Гирга отвечает ему тем же. Каждый звук его голоса, каждое его движение - как глоток вина - орошает распускающийся в утробе бутон, пылающий, цветущий, разнузданный, до судорог стягивающий внутренности и пускающий раскаленные побеги по венам. Они отдаются друг другу так жадно, словно надеятся испить друг друга до дна. Они отдаются друг другу с неприкрытым наслаждением, словно разломив огромный, спелый, налитый кровавым соком плод граната и вкушая вдвоем из одной половины, истекая сладким терпким нектаром. В этих стенах, где прохлада сменилась духотой, им безумно хочется друг друга. Им хочется друг друга раз за разом. Хочется до темнеющих следов на шеях, до кровавых полос на спинах, до криков, до шторма, до последнего хриплого выдоха. Они ласкают друг друга, тягуче, сладко-солено, как карамель, подводя к черте и абсолютно забыв обо всем, что находится вне. Это их храм. Ими возведенный, ими оскверненный и воспетый их же надрывным дыханием. Пока храм не рушится до основания стуком в дверь. *** Пора. Фуго с детства умеет быстро подстраиваться. Ему требуется всего лишь пара минут, чтобы преодолеть разом выстрелившую в нем боль, стереть платком свои следы с простыни, одеться и выйти. Жаловаться он не привык: несмотря на глубоко таящуюся в нем злобу, он осознает - задание есть задание. Это значит, что придется вновь забыть о храме. Придется забыть о Гирге. Придется вновь надеть на себя отстраненную маску и теперь уже делать то, что скажут ему. Правда уже в машине, на пути к вокзалу, Паннакотта смотрит на Наранчу. И на секунды у него мелькает надежда на то, что когда-нибудь им точно никто и ничто не помешает.