Больше, чем просто учитель

      Тишина в кабинете Кроули была гнетущей, нарушаемая лишь скрипом перьев и тяжелым дыханием стража, пытавшегося проникнуть в мой разум. Он отшатнулся, бледнея, будто обжегся о невидимую стену. — Я… не могу! — его голос дрожал от изумления и страха. — Ее сознание… оно словно запечатано свинцом! Это не сопротивление, серафим! Это… барьер. Древний и непреодолимый.       Он отвернулся от меня, обращаясь к Кроули. В кабинете царил трибунал: серафим Кроули за массивным столом, непроницаемый престол Шива, скрестивший руки, стражники, и Фенцио со связанными за спиной руками, но с непоколебимо прямым взглядом. Возле одного из стражей лежали два опаленных крыла — последнее напоминание о Тадиэль. — Уокер, — голос Кроули был низким, как гул подземелья. — Я предупреждал о последствиях лжи. — Это не ложь, серафим, — вмешался страж, все еще потрясенный. — Это не ее воля. Блокировка… она исходит извне. Как печать. Кроули медленно подпер щеку ладонью, его взгляд, тяжелый и оценивающий, скользнул по мне, потом к Шиве. — В моей покойнице их не было, — холодно констатировал Шива. — Моя супруга не ощутила их энергии. Там была лишь Тадиэль и… Люцифер. Но отпрыск Сатаны чист. Проверено. Он мог присутствовать по праву наследства. — Его взгляд скользнул по мне, и я прочитала в нем предупреждение: Молчи о его истинной роли. Облегчение, сладкое и горькое одновременно, волной накатило на меня. Люцифер вне опасности. Мейлз… ты предусмотрела все. — Ангел Фенцио, — Шива повернулся к учителю. — Это вы совершили запретный обряд? — Нет, — ответил Фенцио без тени сомнения. Голос его был спокоен, но в глазах горел вызов. — Я лишь предоставил инструменты ритуала по просьбе Престола Тадиэль. Свечи. Мел. Книгу. Я помог подготовить место. Моя вина — в пособничестве. — Он говорит правду! — вырвалось у меня. — Твое мнение не запрашивали, Непризнанная! — Шива отрезал резко, его голос как хлыст. Он помолчал, весы правосудия незримо качались в его глазах. — Серафим Кроули. Престол Тадиэль нарушила Первый Закон. Совершила преступление против самой сути мироздания. Ценой своей жизни и крыльев она попыталась изменить ход нитей Судьбы. — Он указал на опаленные перья. — Наказывать ушедшую в Небытие бессмысленно. Однако… картина неполна. Сознание непризнанной закрыто. Фенцио признал пособничество. Я считаю разумным замять это дело здесь. Но наказание за соучастие должно последовать. — Его взгляд впился в Фенцио. — Предлагаю заточение в Башне Молчания на три века. Докладывать Сатане о деталях не стану — лишь о смерти виновной. Лишние вопросы никому не нужны. Кроули издал протяжное, неодобрительное мычание. Его взгляд, острый как бритва, перешел с меня на Фенцио, потом на Шиву. Минута тягостного молчания. Затем он поднялся. Казалось, вся тяжесть небес давила на его плечи. — Фенцио, — голос серафима был тихим, но каждое слово падало как камень. — Какова была истинная степень вашего участия? И какова роль Уокер в этом… действе? Фенцио поднял голову. Его глаза встретились с глазами Кроули — не раболепно, а как равный, принявший свою участь. — Я добыл артефакты для ритуала. Доставил их Тадиэль. На острове помог очистить место. Уокер… — он чуть повернул голову ко мне, — была там по воле Престола. Тадиэль желала ее присутствия в… последние мгновения. Они были связаны узами, глубже чем ученик и наставник. — Он говорит правду, — прошептала я, не в силах молчать. — Уокер! — Фенцио рявкнул, но в его окрике была тревога за меня. — Проверить? — предложил страж. — Не надо, — Кроули махнул рукой, опускаясь в кресло. Он выглядел внезапно постаревшим. — Я верю его словам. — Он закрыл глаза, пальцы сжали переносицу. — Шепфа… Сначала Винчесто и Ребекка… теперь Тадиэль… Когда же это кончится? — Голос его дрогнул от редкой, неподдельной усталости. Он открыл глаза. В них не было гнева, лишь глубокая скорбь и разочарование. — Фенцио. Пять веков. В Башне Молчания. Благодарите Шепфа за милость. Уведите. Стражи грубо подхватили Фенцио под руки. Его взгляд мельком встретился с моим — в нем не было страха, лишь молчаливое: «Держись». Дверь захлопнулась. Я стояла, как истукан, ожидая своей участи. Шива брезгливо махнул рукой: — Исчезни, Непризнанная. Ты здесь — лишь пустое место. Я повернулась к выходу, но замерла на пороге. — Уокер? — Кроули поднял на меня усталый взгляд. Я обернулась. Вопрос горел на губах. — Где Геральд? — Интересует? — в его голосе скользнул привычный скепсис. — Он мой наставник. И я имею право знать, где он! — голос звучал тверже, чем я чувствовала. Кроули хмыкнул, перебирая бумаги. — Лазарет. Но сомневаюсь, что визиты ему сейчас на пользу. Хотя… — он пожал плечами, — дело твое. Свободна. Я вышла, притворив дверь с таким грохотом, что стекла задребезжали. Коридор был пуст. Я побежала. Крылья сами распахнулись, подхватив меня, когда я выпорхнула в школьный двор. Ветер свистел в ушах, смывая следы кабинетной пыли и тяжести разговора. Лазарет. Он там. Живой. Я рухнула перед входом, едва не сбив с ног выходящего медика, и ворвалась внутрь. Холл вздрогнул от грохота. — Уокер! Порядки! — возмутилась старшая медсестра, но я уже металась взглядом по палатам. — Геральд! Где он? Медик, молодая ангел с усталыми глазами, поднялась со скамьи. — Учитель мифологии? Он в палате интенсивного наблюдения. Спит. Ты можешь на минуту… но тихо. Он крайне слаб. Я кивнула, сердце колотилось как молот. Она провела меня по длинному коридору к дальней двери. Открыла ее беззвучно. — Вот. Пять минут. Не больше. — Оставьте нас, пожалуйста, — попросила я, и к моему удивлению, она, вздохнув, кивнула и удалилась.       Тишина палаты давила, нарушаемая лишь тиканьем аппаратов и моими собственными шагами. Я шла к койке у окна, как по тонкому льду. Каждый шаг отдавался эхом в пустоте внутри. Он лежал под белым одеялом. Грудь туго перебинтована, на предплечье — след капельницы. Лицо… Лицо было живым.             Бледность сменилась легким румянцем, впалость щек ушла, лишь тени под глазами напоминали о пережитом аде. Губы, больше не пересохшие, были слегка приоткрыты. Дыхание ровное, глубокое.       Я осторожно присела на край кровати, боясь разбудить, боясь, что это мираж. Убрала край одеяла. Его рука лежала поверх простыни. Мои пальцы, дрожа, нашли его пальцы. Они были теплыми. Не просто теплыми — горячими, как жизнь, вернувшаяся в замерзшую землю. Улыбка расплылась по моему лицу сама собой, а по щекам потекли горячие слезы. Я сжала его руку, чувствуя под пальцами крепкие суставы, линию жизни на ладони. — Привет, — прошептала я, голос сорвался. — Это я. Вики. Мы… мы снова здесь. — Я погладила его ладонь, рисуя круги подушечкой большого пальца. — Экзамен… приостановили. Из-за Мальбонте. Но моя… Мейлз сказала, что я молодец. — Голос задрожал. — Знаешь, когда тебя не стало… я разбилась. Как зеркало. Я потеряла почву под ногами, смысл дышать. Винила себя каждый день, каждую ночь… Боль… она была невыносимой. — Я сжала его руку сильнее, будто ища опору в прошлом. — Я только обрела семью… и снова потеряла. Но Мейлз… — слезы потекли ручьем, — она совершила невозможное. Она пошла против Небес и Преисподней. Она отдала всё… за тебя. — Я наклонилась ближе, шепча почти в ухо. — Я видела это, Геральд. Видела ее боль, ее мужество, ее… конец. Я думала, все напрасно. Но потом… — сквозь слезы я улыбнулась, — я увидела ее душу. Сияющую. И Сойера. Они встретились… и ушли вместе. В свете. Она была счастлива, Геральд. Свободна. Она… Тадиэль… исполнила свое имя до конца. И теперь… — я положила ладонь ему на грудь, прямо над бинтами, под которыми скрывался шрам — дверь, через которую вернулась его жизнь, — теперь ты здесь. Твое сердце… оно бьется. Я до сих пор не верю. Шепфа… он позволил тебе вернуться. Потому что твой час еще не пробил. Пожалуйста… — я прижалась лбом к его плечу, — пожалуйста, не уходи больше никогда. Я обняла его, осторожно, боясь причинить боль, чувствуя под щекой ритм его сердца — живой, настоящий барабанный бой жизни. Тихие рыдания сотрясали меня. И тогда я почувствовала едва уловимое движение. Его пальцы… слабо сжали мои. Я замерла. Отпрянула. Подняла голову. Он смотрел на меня. Его глаза — те самые, лазурные, глубокие, как океан в ясный день — были открыты. В них не было мути, только усталость, слабость… и бездонное облегчение. — Вики… — его голос был хриплым шепотом, едва слышным над шипением аппаратуры. Он попытался поднять руку, но сил не хватило. — Тише, — я сама схватила его руку, прижала к своей мокрой от слез щеке. — Не двигайся. Я здесь. Он слабо улыбнулся, уголки губ дрогнули. Его палец осторожно провел по моим ресницам, смахивая слезинку. — Опять… ревешь? — в его шепоте пробивалась тень прежней, слабой насмешки. — Я… я чувствовала тебя, — прошептал он, глотая воздух. — Еще до того… как ты вошла. Слышала… каждое слово. Твой голос… он вытащил меня… из темноты. — Я так по тебе скучала, — призналась я, и слова прозвучали как самая главная истина на свете.       Я наклонилась. Мягко, как перышко, поцеловала его в лоб. В этом прикосновении была вся моя тоска, вся радость, вся благодарность Мейлз и Сойеру, всем звездам, что сошлись. Отстранившись, я увидела, как его глаза снова закрываются, а на губах застывает мирная, почти детская улыбка. Я легла на его грудь, обняв за плечи, слушая убаюкивающий ритм его сердца — самый прекрасный звук в мире. Он уснул.

***

      Возвращаясь в школу, я волочила ноги. Шершавая штукатурка стен цеплялась за кончики пальцев, оставляя следы белой пыли. Воздух был наэлектризован тревогой. Мальбонте. Его тень накрыла школу. Многие ученики разъехались, старшие курсы затаились. Я осталась. Добравшись до двери комнаты, я толкнула ее. Мими сидела на полу посреди комнаты, сосредоточенно крася ногти на пальцах ног в ядовито-розовый цвет. Увидев меня, колпачок лака выпал из ее руки и покатился по паркету. Она вскочила, как ошпаренная. — Вики! Боги Ада! Она врезалась в меня, обвивая руками так крепко, что захватило дух. Ее объятия были якорем в бушующем море. Я с трудом высвободила руки и ответила ей, прижимаясь к знакомому запаху духов и чего-то родного. Вдруг Мими отпрянула, как от гадюки, зажав нос. — Твою ж мать! Ты в какой канализации купалась?! — Она оглядела меня с ног до головы, глаза округлились. — Ты… ты жива вообще?       Я посмотрела в зеркало. Отражение было пугающим: спутанные, в грязи и запекшейся крови волосы, порванные джинсы, майка, превратившаяся в лоскутное полотно из грязи, ржавых пятен и бог знает чего еще. Порезы, синяки, ссадины. Лицо — маска усталости и заплаканных красных глаз. Ногти — сломаны, под ними — земля. Я бессильно потерла лицо, чувствуя, как земля осыпается. — Я еле стою, Мими, — простонала я. — Молчи! Операция «Очищение» начинается! — скомандовала она и исчезла в ванной. Вскоре послышалось журчание воды. Потом запах — терпкой мяты, нежной ромашки, чего-то успокаивающего. Аромат обещал покой. Веки неудержимо слипались. — Эй, эй! Не засыпай стоя! — Мими вернулась, подхватила меня под руку и почти потащила в ванную. Она помогла скинуть лохмотья, превратившиеся в одежду, и я погрузилась в горячую, пышную пену. Стоны облегчения вырвались сами собой. Мими притащила маленький столик, поставила на него огромную кружку дымящегося чая. Она взяла мягкую губку и начала смывать с меня слои ада — грязь, кровь, пыль острова, следы слез. Сначала молча, движения были почти нежными. Потом заговорила, голос ее потерял привычную игривость, став серьезным. — Расскажи, Викс. Пожалуйста. В школе — слухи, как осы. Говорят, Геральд воскрес. Что Мейлз исчезла. Что был какой-то ритуал… Я ничего не понимаю. И боюсь. Я отпила чая. Горячая жидкость обожгла горло, но согрела изнутри. Опустилась глубже в пену, чувствуя, как напряжение медленно покидает мышцы. — Ты уверена, что хочешь знать? Всю правду? Она… тяжелая. Мими облокотилась на край ванны, подперев подбородок. Ее огромные глаза, лишенные привычного кокетства, смотрели на меня с беспокойством и жаждой понять. — Абсолютно. От начала до… до этого. — Она кивнула на мои синяки.       И я рассказала. Все. От первых проблесков огненной стихии и страха полетов до поцелуя, перевернувшего мир. От сложных заданий Мейлз и Геральда до осознания, что влюбилась в своего учителя — демона. От мучительного экзамена и выбора моей смертной до кошмара битвы с Мальбонте. Я рассказала, как он погиб — бросившись под удар, чтобы спасти меня. Как Мейлз открыла мне свою боль, историю Сойера, и как решилась на немыслимое. Я описала ритуал — и Мими слушала, не перебивая, лишь крепче сжимая край ванны, ее глаза становились все шире. Я рассказала о жертве Мейлз, ее последних словах, о сиянии душ, уходящих вместе. О чуде, которого я уже не ждала — о стуке сердца под моей ладонью. Когда я замолчала, в ванной повисла тишина, нарушаемая лишь плеском воды. Мими не двигалась. Потом медленно повернулась ко мне. — Значит… вы с Геральдом… это серьезно? Вместе? По-настоящему? Я выбралась из остывающей воды, завернулась в огромный мягкий халат, который Мими услужливо подала. — Да, — ответила я просто, вытирая лицо полотенцем. — По-настоящему. — И ты молчала?! Все это время?! — в ее голосе зазвучала обида, но без злости, скорее как у ребенка, которого не взяли в важную игру. Я подошла к ней, еще капая водой, присела на корточки. Аккуратно приподняла ее подбородок, заставив посмотреть мне в глаза. В моем взгляде не было насмешки, только усталая нежность. — Малышка Мими, — сказала я тихо, — я выиграла джекпот. Он демон. Он мой учитель. И он вернулся с того света. Скажи спасибо, что я вообще дожила до момента, когда могу тебе в этом признаться.       Мими надула губки, демонстративно отворачиваясь, но я видела, как дрогнул уголок ее рта. Она вскочила, чтобы спустить воду, шумно хлопая пробкой. Я смотрела на нее, и впервые за долгие дни во мне шевельнулось что-то похожее на спокойствие. Остаток вечера прошел в тишине. Мими уткнулась в книгу, я лежала в постели, перебирая в уме события последних месяцев, как четки. Страница за страницей. Боль. Потерю. Чудо. Любовь. Цену воскрешения.

***

Что было дальше? Жизнь, как река после бури, медленно возвращалась в берега, но русло ее изменилось навсегда. Фенцио: Отбыл наказание в Башне Молчания. Годы заточения не сломили его, но оставили глубокую печать отрешенности. Время эфемерно, годы идут за дни… Вернувшись, он преподавал с прежней точностью, но огонь в глазах притушился. Мы редко говорили о Мейлз. Некоторые раны лучше не трогать. Геральд: Его путь назад был долог и мучителен. Преисподняя не отпускала первого «воскресшего» без допросов, тестов, попыток понять как. Память вернулась клочьями, как выжженная молнией картина. Физически он восстановился, но тень пережитого, шрам на груди — напоминание о цене — остались. Его возвращение в школу стало тихим, но знаковым событием. Мы научились любить тайно, в тенях коридоров и мимолетных прикосновениях. Лишь двое знали правду: я и… тень Мейлз, что, казалось, иногда теплилась в его задумчивом взгляде. Мы: Тайна стала нашей крепостью. Каждый украденный момент — наедине в пустом классе мифологии, на крыше под звездами, в моей комнате, когда Мими «случайно» задерживалась в библиотеке — был глотком воздуха после долгого удушья. Мы говорили мало. Часто просто молчали, держась за руки, слушая биение сердец — его, вернувшегося, и моего, нашедшего пристанище. В его лазурных глазах я читала ту же смесь благодарности, боли за Мейлз и бесконечной усталости, что жила во мне. Мы были двумя половинками, склеенными из осколков, но склеенными намертво. Любовь наша родилась в огне потерь и чуда, и этот огонь, теперь тлеющий, согревал нас изнутри, напоминая, что жизнь — это дар, оплаченный высшей жертвой. А за окнами школы сгущались новые тучи. Мальбонте не забыт. Но пока билось его сердце рядом с моим, я знала — мы выстоим.

Вместе.