Дети улиц

Мир безжалостен, и ты в нем — жертва. Боишься неверно шаг ступить и сгинуть навсегда. А смерть поймает и сожмет насильно, не оставив и воздуха глотка. Тебя никто искать не будет, ты выучил и этот жизненный урок: Бесплатный сыр бывает только в мышеловке, Но никак не наоборот. Прохожим ты не нужен, они с презрением посмотрят на тебя. А метка на руке тем временем сильнее жжётся, И города угрозой веют на тебя.

— Где ты его нашел, — спрашивает Намджун, отряхивая свою изношенную серую куртку, испачкавшуюся в пыли. Она бесформенно висит на нём, скрывая его худую фигуру. Он смотрит на Чонгука, держащего в руках пистолет, и не имеет ни малейшего понятия, как тот его откопал за то короткое время, пока он пытался сходить за продуктами. — Я сгонял в то место, где тусовались копы вчера поздно вечером, — парень крутит оружие в своих руках, в глазах неподдельный восторг. — Помнишь? Они ещё погнались за нами, когда нас в кустах спалили, — и взгляд на Намджуна поднимает. — Помню, — кивает Намджун. — Как такое забыть. — Похоже, кто-то из них выронил его, — тянет Чонгук. — Тут даже глушитель есть, — голосом, полным радости, восклицает Чонгук. Ощущение, что ещё чуть-чуть и взвизгнет от этих эмоций, переполняющих его. Но в лице напротив он радости не наблюдает — там настороженность. Чонгук мрачнеет лицом и кидает пистолет в свой ободранный рюкзак, найденный около месяца назад недалеко от одной из школ. Тогда он выглядел приличнее, чем сейчас. Жизнь уличного мальчишки его знатно помотала. — Тебе не кажется, что оставить его — не лучшая идея? — Намджун суёт руки в карманы. — Тебе не кажется, что благодаря этой пушке мы свои задницы опасности подвергаем ещё больше? — Продолжает он. — Мне кажется, теперь у нас есть пистолет, — хмыкает Чонгук. Он находит смысл в словах Намджуна. Тот действительно говорит по делу: вместе с преимуществами, по типу отжимания у людей еды или одежды, они получат ещё больше проблем на свои молодые головы. Чонгук молчит какое-то время, всё хорошенько обдумывая. — И он поможет нам выжить, — с уверенностью в голосе заканчивает он. — Может и повышая риски лишиться жизни, но всё же. — В нем хоть патроны есть? — Да, — кивает Чонгук. — Пять из шести. Чонгук верит. Да, может быть, он наивно полагает, что это спасёт им жизни, а может и вовсе погубит, но он верит. В нем распускается и цветёт та вера в хорошее, о которой он так грезит ночами. Придёт время, думает Чонгук, и тогда у них все наладится, они выкарабкаются с этого дна, они непременно вознесут себя к небу и закричат «Мы смогли!». Всего лишь остаётся покорно опустить голову перед трудностями на своем пути и ждать. Ждать того светлого часа, когда их кто-то спасёт, или они спасут себя. В стороне слышится шум, и мальчишки синхронно поворачивают головы в сторону звука. Это было настолько резко, что сердце пропустило удар, а в самом центре груди мгновенно разгорелся страх за собственную жизнь. Звук доносится из кустов, которые больше походят на торчащие неаккуратные ветки с парой листиков на каждой. Как он вообще здесь вырос? Как вообще пробился через асфальт? Все это напоминает Чонгуку их самих — готовы урвать любую возможность, ради того, чтобы просто жить. Всего лишь собака, успокаивает себя Чонгук. Из-за разговоров оба не заметили, как она подкралась слишком близко, а сейчас стояла в паре метров от них и игриво виляла хвостом, смотря на них огромными черными глазами. Как раз хвостом она и задевала куст, создавая такой звук. Чонгук манит её к себе, похлопав по своим бёдрам, на что она, сразу же отреагировав, подбегает к нему и наслаждается лаской. — Если бы у меня была обычная жизнь, я бы хотел себе собаку, — говорит Намджун, наблюдая за Чонгуком. И ведь действительно хотел бы. Но не только её, ещё в школу ходить, вкусно есть, спать в теплой и мягкой кровати. Но у них отняли эту возможность, когда на правой ладони в детстве расцвело алое пятно. Они вынуждены искать место, где бы можно было спокойно сомкнуть глаза и провалиться в сон, вынуждены искать или воровать еду и одежду. Они даже воспоминаний лишены. Для них все начинается с того дня, когда в один прекрасный день они открыли глаза, не помня, кем были до этого, и единственное, что сохранилось в их памяти — имя. И как бы тщательно они не копались в своём прошлом, всё, что было до, для них скрыто по сей день. Они потеряли ключик от сейфа, хранящего самое ценное. А ведь они кем-то всё же были. Чьими-то детьми, возможно, братьями. У них было все, сейчас же — ничего. Но Чонгук и Намджун знают одно очень точно — отныне они есть друг у друга, они семья. Как братья. Как что-то родное. И будут держаться каждый за другого крепко-крепко, потому что одному держаться на плаву — самоубийство, не столько физическое, сколько моральное. Тебя просто поглотит, безжалостно сожрет этот мир и ничего не оставит. — А я просто хочу дожить до дня рождения, — размеренно и довольно спокойно отвечает Чонгук. Он сидит на корточках спиной к Намджуну, отчего тот не может видеть его вдруг осунувшееся лицо из-за внезапно появившихся мыслей. — Я просто хочу жить. Его руки проходятся по густой, но грубой на ощупь шерсти. Он слышит, как Намджун глубоко вздохнул позади него. А еще Чонгук не видит, но знает, что тот сейчас закусывает нижнюю губу, над чем-то задумавшись. Их судьбы покалечены, а будущее за густым туманом не видно совсем. У них жизнь в кроваво-красный окрашена. Они молоды, зелены, а в свои подростковые годы видели больше, чувствовали больше, чем кто-либо. У них изранены души, а лекарства от таких ран нет. За ними всюду ходит смерть, подстерегает их на каждом шагу и вот-вот схватит в свои ледяные костлявые объятия и не отпустит. Сожмёт настолько сильно, что сломает рёбра. Выжмет из легких весь воздух и бросит на холодный и твердый асфальт, с улыбкой смотря на то, как ты харкаешься кровью и не можешь дышать, как тело сковывает боль. Ведь это так забавно — смотреть, как кто-то мучается в агонии. Кто-то, но не ты. В городе им не рады, их удел — выживать за городом. Но для чего ещё созданы правила? — чтобы их нарушать. Поэтому сейчас, прячась в тени переулка, парни нарушают границы. Глупо, думает Чонгук, глупо будет умереть смертью трусов. С ними могут сделать буквально что угодно, но это лишь поджигает в нем ту самую тягу продолжать. Это интригует, колышет определённые чувства в груди. Это небольшой бунт, который для них самих — колосальный, чтобы доказать им всем, что они сильные. Чонгук улыбается уголком губ, когда собака льнёт ближе, а после и совсем на него передние лапы закидывает, вставая на две задние. Он вздыхает, ероша ее темную шерсть. Единственное что остается — выждать, когда маленькие зубки вырастут в острые клыки, а взгляд из наивно-детского превратится в стальной, холодный, осознанный.. В нём не будет жизни, не будет надежды, в нём будет боль, немой крик о помощи и жажда мести. Они станут теми, кого воспитали улицы, а не родители; кого воспитала суровая жизнь, ведь они — грязь, они — дети улиц.