Дети улиц

Год спустя

— Эй! — прикрикивает Чонгук, развидев вдалеке силуэт тринадцатилетнего мальчишки, которого искал уже на протяжении получаса. — Марк, мать твою! — он вылезает из заброшенного вагона поезда, уверенно шагая навстречу мальчику. — Я непонятно объяснил, почему тебе нельзя ходить в город одному? Да даже близко приближаться! Мальчишка добегает до Чонгука и останавливается. Он загнанно дышит, хватая ртом воздух, и упирается ладонями в колени. Его дыхание рваное, грудь поднимается от глубоких вдохов. — Чонгук… — начинает Марк, посмотрев на него из-под пышной русой чёлки. Его глаза блестят глянцем, отражая солнечный свет. — Ты думаешь, если тебя схватят, я побегу спасать тебя? — еле сдерживаясь, чтобы не закричать, говорит Чонгук. Его, честно говоря, выводит из себя чужая безответственность и то, как этот мальчишка, плюя на всех, убегает один. Может, с добрыми помыслами помочь ему, Чонгуку, но важно помнить одно — это, чёрт возьми, опасно. — Нельзя, понимаешь? — уже спокойнее. Чонгук массирует переносицу, будто это поможет снять появившееся напряжение, и прикрывает глаза. Дыши, Чонгук, просто дыши.  — Опасно, Марк. Нельзя в одиночку. — Прости, — тот виновато голову опускает, смотря себе под ноги. Старые кеды износились почти до дыр. Он будто забыл, что хотел сказать Чонгуку, ради чего так быстро бежал сюда. Вся эта чонгукова тирада совершенно выбила у него из головы очень важную новость. — Больше не делай так, — бросает Чонгук, хотя прекрасно знает, что Марк сделает так ещё не раз. Сколько раз тот просил прощения за подобные выходки? Много, уйма раз. Говорить ему об угрозе для жизни, как со стеной поговорить — одно и то же. И Чонгук злится на себя за это, потому что считает, что когда его не слушают — это исключительно его вина. Всё, что Чонгуку нужно в данный момент — усмерить свои нервы. Он разворачивается, собираясь уйти и вернуться к своим делам, но его хватают за рукав выцветшей зеленой парки. — Хён, — Марк всё ещё тяжело дышит, пытаясь вернуть дыхание в норму. — Люди Ким, они теперь охотятся на таких, как мы. Чонгук смотрит в чужие светло-карие глаза, на дне которых тревога играет вспыхнувшими огоньками. — Если кого из наших поймают, они сюда больше не вернутся, — встревоженно сообщает Марк и ослабляет хватку на чужой одежде. Чонгук суёт руки в карманы и топчется на месте. Он запрокидывает голову вверх, вдыхая прохладный воздух полной грудью. День сегодня явно не задался. Слишком много врагов, а союзников всё меньше. Кто знает, может такими темпами они и до зимы не доживут. — Откуда ты это узнал? — Чонгук выпрямляется, встряхнув плечами, поправляя тем самым куртку. Взгляд серьезный. Марк вглядывается в эти чёрные, словно два уголька, глаза. Был ли там когда-нибудь хоть какой-то намек на беззаботное детство или он всегда был таким пустым? Или это Чонгук мастерски делает вид, что ему это не страшно? Чонгук, по словам Намджуна, изменился за прошедшее время. В нём почти не осталось детского озорства, которое можно было заметить год назад пусть и не в большом количестве. И пусть Чону всего 15, и, казалось, живи и радуйся жизни, ты молод, однако каждый уличный ребёнок не живет — существует. — Ребята со станции сказали. У них трёх словили уже. Чонгук припоминает лидера тех детей с заброшенной станции метро, что находится примерно в часе ходьбы в сторону юга-запада. Он на год старше его самого, высокий, худощавый, а длинные черные волосы собраны в маленький хвостик на затылке. У них не так много людей, небольшая группа из шестнадцати человек, всяко больше, чем у них. — Я скажу Намджуну, когда он вернётся, — Чонгук разворачивается и делает шаг в сторону вагона, в котором находился пару минут назад. — А, и ещё, — он оборачивается, наблюдая за парнишкой через плечо. — Чтобы в город по одиночке не ходили. Только с кем-то. Желательно, по двое-четверо. — Я понял… — Марк запахивает кофту, пряча тело от прохладного ветра.— Прости. — Если холодно, могу дать свою куртку. — Не нужно, обойдусь, — парнишка небрежно машет рукой в его сторону. Чонгук усмехается и подходит к нему, снимая с себя парку и накидывая её на худые плечи. — Замерз же, — хмыкает Гук, — губы вон синие уже, — и смеется негромко, с хрипотцой. Такой Чонгук, добрый, Марку нравится. И даже если не брать в счёт его настроение, Чонгук именно тот, на кого Марк хочет ровняться: он сильный, смелый. В чонгуковых глазах нет страха и каких-либо сожалений, тянущих того вниз, сковав незримыми кандалами. Порой там пустота, или же Марк не умеет читать чужое расположение духа. Один взгляд на него, Чонгука, дает ощущение, что за него можно спрятаться, ему можно довериться. — Спасибо. Дуновение ветра треплет их волосы. Вторая половина августа в этот раз выдалась прохладной. — Нуна с остальными суп приготовила, иди, поешь, — добавил Чонгук, оставшись в мешковатой чёрной футболке. — А ты? Ты же не ел ничего сегодня утром. — Я не голоден, — спокойно отвечает ему Чонгук и идет к вагону. Закрывая за собой дверь, он падает на старый матрас, раскидывая руки в стороны, и смотрит в потолок. Мысли запутанным комком перекатываются в его голове. Да и сам Чонгук запутался. За всю их жизнь не было так рискованно идти в город, как сейчас, когда могут поймать и отвести в участок, а теперь еще и просто похитить и держать где-то. Никто даже не знает, что сделают с уличными детьми люди Ким, если поймают. Дневной свет закрадывается внутрь через небольшие мутные окошки и падает на деревянную тумбочку. Она без одной ножки — ее заменяет булыжник. В тумбочке, в самом нижнем ящике, лежит пистолет. Чонгук за весь год после его находки ни разу не пользовался им. Много раз держал в руках, разглядывал, вертел, но не решался. Чонгук вообще не знает, сможет ли убить кого-то, если настанет нужный момент; не затрясутся ли его руки от страха вперемешку с волнением и растерянностью. Не захлестнёт ли его немым ужасом, не парализует ли тело, когда он направит пистолет на живого человека и нажмет на крючок? Чонгук боится смерти, боиться умереть, что уж говорить о том, чтобы лишить жизни другого. Он столько раз видел кровь, что это уже стало обыденностью, но смерть… Его самый страшный триггер, леденящий в венах кровь. Он помнит, как они бежали с Намджуном с широко распахнутыми глазами, как земля уходила из-под ног, а в голове был сплошной вакуум. Они не слышали ничего, кроме выстрелов, все доходило словно через толщу воды. С ними был мальчишка со станции. Чонгук помнит, как боковым зрением заметил, что тот просто падает. Можно было догадаться из-за чего. Чонгук так и не обернулся, даже на мгновение не взглянул на него. Кажется, это будет преследовать его оставшуюся жизнь, не отпустит, будет мучить в ночных кошмарах. Покажет, кем Чонгук и все остальные с метками на правой руке являются. Просто кто-то приспособился, ощитинился, а кто-то продолжает с немым криком взирать на все вокруг. Каждый раз, идя в город, Чонгук берет оружие с собой, искренне надеясь, что применять его не представиться возможности. Чонгук трус, каким бы смелым и храбрым он ни был в чужих глазах, правда такова. Он боится каждый новый день, боится даже не за себя — за других. Парень взвалил на себя ответственность за чужие жизни и не может спокойно спать по ночам. Каждая история жизни каждого уличного ребенка, помеченного красным пятном на ладони, пробирает до мурашек, до дрожи, находит отклик где-то глубоко внутри. В груди всё болезненно сжимается от того, как мир несправедлив. Настолько обидно, что именно им выпала такая участь. Обидно, что при виде них все шарахаются в стороны; что приходится уносить ноги от полиции, стараясь сохранить ворованный хлеб в целости, пока позади слышатся выстрелы. Город — поле боя. Если ты лишишься жизни — исключительно твоя вина. Чонгук переворачивается на бок, взглядом начиная сверлить стену. Потом переводит его на свою ладонь. Кроваво-красная метка. Она с каждым годом разрастается всё больше, стремясь вверх, к запястью. Парень хочет убрать её, вывести, содрать вместе с кожей. Мягко коснувшись её подушечками пальцев левой руки, Чонгук прикрывает глаза. Он вымотан, выжат как лимон. Сколько он уже не спит нормально? Где-то больше недели, может быть, дольше. Стоит закрыть глаза, и он встречается со своими страхами лицом к лицу. Он боится. Боится заснуть, вдруг не проснется больше. Вдруг сердце просто перестанет качать кровь. Чонгук хочет жить, хочет познать и светлую сторону жизни, где ему не придется прятаться в тени, где солнце прольёт на него свет, и слёзы впервые будут от счастья. Сейчас Чонгук может позволить себе провалиться в темноту. И впервые за долгое время он засыпает.

***

— Где он? — Намджун обводит всех взглядом и дёргает засученный рукав кофты вниз. Парень не особо хорошо выглядел после своих ночных расследований по поводу меток. Под глазами у него залегли синяки, свидетельствующие о том, что парень явно не выспался. — В своем вагоне, — совсем тихо говорит девочка, сильнее закутываясь в ветровку. — Я хотела позвать его на ужин, но он спит. Ты что-то хотел? — она бросает на Намджуна вопросительный взгляд. — Да так, — отмахивается он, присаживаясь рядом с ребятами. — Хотел обсудить с ним кое-что. Но раз он спит, не буду его трогать. Пока что. — Что-то важное? — спрашивает Лиён, передавая ему в руки тарелку с небольшим отколом. — Нет, совсем нет, — Намджун отрицательно качает головой. — Спасибо, Ли. Лиён мило улыбается, закидывая длинную косу назад. Её небесно-голубые глаза направлены на Намджуна. Очень красивая. — Так… — Намджун мнётся, отводя взгляд в сторону. — Чонгук ничего не ел сегодня? — Нет, — коротко вставляет Марк, поправляя на себе куртку. — Он сказал, что не голоден. — Во как, — уголки губ тянутся вверх в фальшивой улыбке. Чонгук загибается у него на глазах, увядает, подобно цветку. Когда-нибудь он высохнет, сломается под тяжестью и гнётом. А ведь Чонгук единственный дорогой ему человек. Самый близкий и самый родной. Намджун не сможет без него — не выдержит. Намджун прекрасно знает, что Чонгук не любит показывать свои слабости. Но если другие их не видят, это не значит, что у него их нет. Он такой же человек, далеко не супергерой. У него нет девяти жизней. У Чонгука есть Намджун — та самая отдушина. Намджун все видит, все понимает, он выучил каждый жест Чонгука, каждый взгляд, выучил весь его характер. Он помогает Чонгуку держаться. Внимательно слушает, поддерживает, иногда молчит, когда слова совсем не нужны. И Чонгук очень благодарен ему за все. Поужинав и просидев в своих раздумиях какое-то время, Намджун зачесывает свои шоколадные пряди назад и поднимается со своего места. Все провожают его спокойным взглядом. Не сложно догадаться, куда он направляется.