Дети улиц

Грохот, крик, ругань, топот. Кругом куча незнакомых людей, но их лица разглядеть не получается, они смазаны и будто находятся за густым непроглядным туманом. Мальчишка смотрит на свое отражение в помутневшем зеркале, висящем в коридоре, где свет не горел. В глазах стоят слезы, в них горит страх, точно самый яркий маяк. Он не отпускает, окутывает все тело и лишает движения. Рыжие волосы растрепаны и торчат в разные стороны, губы дрожат, с них вот-вот сорвется очередной всхлип. Или вопль. Почему все так происходит? Почему именно с ним? Почему сейчас? Он опускает голову вниз и с ужасом осознает, что босые ноги его в крови, а длинные пижамные штаны в алых пятнах. И это, предполагает он, не чужая кровь, а его собственная. Забавно, даже боли не почувствовал, когда встал на битое стекло, не посмотрев себе под ноги. Переводит взгляд на руки — ногти искусаны и содраны до мяса. В голове твориться неразбериха, все звуки смешались в один сплошной гул, в котором не удается выцепить ни фразу, ни слово. В глазах все плывет, а голова идет кругом, как на быстрой карусели, что продолжает раскручиваться сильнее, набирая обороты. Воздух спирает из легких, дышать становиться нечем. Крик так и застревает где-то в горле. Мальчишка слышит вой матери, как она истерично зовет своего маленького сына, несмотря на свое плохое самочувствие, как отчаянно хватается за незнакомцев, прося их уйти и оставить ее семью в покое. Хосок смотрит на падающий в коридор из зала свет, хочет заглянуть и увидеть все своими глазами, но так и продолжает стоять на одном месте, ошеломленный и сбитый с толку. Напуганный происходящим. В коридор из зала вываливаются несколько мужчин. Один из них держит маленького мальчика, что бессознательной куклой повис на его крепких руках. Ему лет пять. Черты лица тоже не разобрать, как и у других заполнивших комнату. Хосоку страшно, он лишь в шоке наблюдает, как мужчина отшвыривает руку его мамы от себя, прижимая тело ребенка ближе. Не с любовью, вовсе нет — просто как вещь, которую хотят забрать себе. Собравшись с духом и подобрав с пола свое мужество, мальчишка делает шаг вперед, затем второй, третий. Он игнорирует боль в ступнях, куда с каждым шагом все глубже и глубже впивается острое стекло, продолжая идти. И наконец дошагав до открытой двери зала, заглядывает в комнату. Его отец стоит в углу, молча наблюдая за происходящем и не принимая никакого участия. Словно это не его ребенок, и все, что здесь твориться, происходит не ним, а с кем-то другим. Парень и сам хотел бы в это поверить, но… — Пожалуйста, — слабый голос мамы срывается на плачь. — Пожалуйста, не забирайте его у меня… Прошу… Хосок делает очередной шаг к ней навстречу и чуть не вскрикивает от режущей и колющей боли, что стала настолько сильной, что вытерпеть не получилось. Снова грохот. Кто-то опрокинул вазу на подоконнике, и та полетела на пол, разбиваясь на множество осколков, которые разлетаются по комнате в разные стороны за одно мгновение. — Уходим, — рявкает один из незнакомых мужчин, выходя из квартиры. Он ногой толкает дверь, которая и так была открыта все это время, после того, как они ворвались в их дом среди ночи, и исчезает за поворотом. Мама. Хосок впервые видел ее такой разбитой и… выжженной? Как будто ее только что убили, уничтожили внутри, оставив только оболочку. Она плакала, называла имя, которое Хосок разобрать не мог, звала того ребенка, которого унесли. — Хосок! — резко врывается чей-то оглушающий голос. Парень крутится по сторонам, но никого не находит. Только отца, что так и продолжал стоять в конце комнаты и с сожалением смотреть ему прямо в глаза. Словно прося прощения за то, что сделал, за то, что натворил. Просил прощения, каялся, но свой поступок не считал плохим. Просто предательским. Неужели, если бы забирали и его, Хосока, тоже, он бы так же смотрел? Только уже в чьи глаза, кому? Матери, которую он лишил ребенка, открыв дверь? — Хосок! Хосок, очнись! Снова чей-то голос, вспарывающий нагнетающую тишину с тихими всхлипами матери, что сжавшись, старалась плакать как можно тише. Парень делает шаг вперед, но что-то тянет назад. Как будто его засасывало в черную дыру — с такой же силой. Мир отдалялся. Образы становились мутными. Он не понимал, что происходило, что произойдет. Все просто исчезало и мутнело. — Хосок! — голос Сокджина встревоженный и надрывистый. Он трясет мужчину за плечи в попытках разбудить. Хосок приоткрывает сонные глаза и с вопросом смотрит на своего напарника, который, можно сказать, выдрал его из ночного кошмара. Хосок уже на протяжении пару месяцев страдает бессонницей. Не может спокойно заснуть и расслабиться. А не спит по причине того, что события той роковой ночи до сих пор не отпускают его; с того дня у них в семье, у каждого в жизни все пошло под откос. События той ночи призраками преследуют его, а во снах тянут к нему свои костлявые пальцы. Сокджин смотрит на него как-то удивленно. Он только и делает, что открывает и закрывает рот, не зная, с чего начать. Разбудить-то он разбудил, а что дальше? — Что случилось? — Хосок приподнимается и тут же морщится и шипит от боли в шее, которая пронзает его быстро и резко, буквально за секунду. Спать в рабочем кресле — такая себе идея. У Сокджина взгляд мечется туда-сюда, изо рта сыпятся невнятные звуки. — Что, Сокджин? — уже более твердо поставленным голосом спрашивает Хосок. Остатки сна покинули его, а в голову ударило волнение, которым веяло от Сокджина. — Нашли тело. У больницы… — Чье? — теперь, кажется, настала хосокова очередь трясти чужие плечи, только уже не в намерении разбудить, а получить информацию как можно скорее. — Ребенка. Помеченного ребенка около сгоревшей больницы, — слова наконец вырвались наружу. — Нас вызывают на место. Прямо сейчас. До завтра, сказали, ждать лучше не стоит. Хосок кидает беглый взгляд на электронные часы, стоящие на деревянном столе в стопке рабочих бумаг. Кислотно-зеленые цифры показывают двенадцать минут второго. Сейчас глубокая ночь. Он отстраняется от напарника, зачесывает рыжие пряди назад, хватает свою ветровку, висевшую на спинке старого, но удобного стула, и они покидают кабинет. До места они добираются в молчании, никто так и не обронил ни единого слова по дороге. Тишину разбавляла лишь еле слышимая музыка, что плавно лилась из встроенной в панель автомобиля магнитолы, и этого было достаточно, потому что молчание не было неловким, скорее нужным. Город был пустым, и мертвенно тихим. Лишь изредка были слышны колеса одиноких автомобилей. Когда мужчины прибыли на место, их встретили пару служебных машин. Они прошли дальше, встречаясь с небольшим сборищем профессионалов, обступивших чужой труп. Звучали приглушенные переговоры по делу, вспышки камеры, которые время от времени освещали бездушное тело. Это был мальчишка лет четырнадцати. Он лежал на прохладной, остывшей земле, его черные глаза смотрели в темно-синее небо. Одежда и на нем была местами порвана и прожжена, а не шее красовался бледный след от удушья, будто он вырывался из чьих-то крепких ручищ и языков пламени. На руках и лице мальчишки были рассыпаны многочисленные ожоги от сигарет. И не только от них. У него были мягкие черты лица, темные волосы, впалые скулы и острый подбородок, он был худым. Хоть это и дитя улиц, собравшиеся здесь люди смотрели на его труп с жалостью. Всем было предельно ясно, что тот страдал перед смертью. Совсем недавно он мог дышать, говорить, видеть, двигаться, а теперь это просто кусок местами обгорелой плоти. Этот парнишка больше не жив, поэтому жалость, с которой на него смотрят, уже ни к чему. — Я закончил, можете перевернуть тело, если вам нужно, — говорит фотограф, обращаясь к высокому мужчине, стоящему напротив Хосока и Сокджина. — Спасибо, — отвечает тот и кивает. Хосок, не теряя времени на лишние сантименты, толкает Сокджина в бок, как бы говоря, чтобы он следовал за ним, и направляется к мужчине. Тот, заметив их приближение и то, что движутся они именно к нему, протягивает руку для приветствия. Хосок незамедлительно ее жмет, Сокджин — следом. — Я Чхве Минхо, судебно-медицинский эксперт, — на лице не мелькает и тени улыбки, как, в принципе и у Хосока. Ситуация явно к этому не располагает — сверкать улыбками друг другу, пока недалеко, буквально в паре метрах от них, лежит убитый ребенок. — Я Чон Хосок, старший следователь, а это, — он делает шаг в сторону, чтобы Джина, стоящего чуть позади него, было лучше видно. — Мой напарник, Ким Сокджин. — Приятно иметь с вами дело, — кивает Ким, сделав шаг вперед, чтобы поравняться с Хосоком. Он чувствует себя некомфортно в этой обстановке, но виду старается не показывать. Кругом звучат разговоры и обсуждения смерти; горят фонари, как уличные, так и рабочие. Свистит прохладный ветер и ложится невесомой прохладой на плечи. — Вы вроде занимаетесь случаем с больницей, — говорит Минхо, бросив взгляд на удаляющегося фотографа. — Есть какие-нибудь новости? — Окно выбили. Поджег был сделан изнутри. В здании нашли следы бензина, как ни странно, — задумчиво тянет Хосок. — У меня есть подозрения, что это было проделано одним из персонала, но пока что это только догадки. Свидетели, все что были, как один твердят, что ничего не видели — просто резкий взрыв и пламя, охватившее больницу. — Понимаю, — качает головой Чхве. — Ну, приступим, — бросает он в пустоту и отдаляется от Хосока, подходя к остывшему телу. Натянув на руки перчатки, он переворачивает плоть мальчишки со спины на живот. — О боги… — Сокджин смотрит со страхом на чернеющие синяки, разбросанные по всей спине и обратной стороне рук — стороне, которая была прижата к земле, — мальчишки. — Его так сильно избили? — Это не синяки, Джин, — отвечает Хосок, похлопав напарника по плечу, чтобы хоть как-то успокоить. — Он прав, — заверяет Минхо, подтверждая слова Хосока о том, что это не следы побоев. — Это трупные пятна. Они появляются примерно через два или четыре часа после смерти, если умершего не переворачивать. — он объясняет это спокойно и размеренно, будто ничего не произошло. Сокджин смотрит на него с удивлением, потому что никак не может успокоить свои мысли и быстро колотящееся в груди сердце. Завидовать спокойствию этого судмедэксперта — единственное, что он сейчас может. — Так как сердце перестает гнать по венам кровь, под действием силы тяжести красные кровяные тельца оседают в сосудах. Это и есть причина появления трупных пятен. Сокджин отчетливо чувствует, как к горлу поднимается тошнота. Хосок, что стоит близ него, так и не убрав с его плеча свою ладонь, в лице не меняется от слова совсем. Даже бровью не ведет, только внимательно слушает. Неужели для него это такая обыденность? Или у него это вообще отвращения не вызывает? Было бы ничего, если бы был день и солнце в небе, а не ночь. Но на данный момент именно она. Прохладная, безоблачная ночь, сверкающая полумесяцем. Кто проклял это время суток? Почему подобное случается именно ночью, не всегда, конечно, но зачастую? Сокджина переполняет желание покинуть это место. Впервые за всю его карьеру — а видел он мертвецов не впервые — ему хочется просто сбежать. На крайний случай отсидеться в машине. — И-и… — подает голос Хосок, его взгляд прикован к судмедэксперту. — Как давно он умер? Тот поднимает на него в меру спокойные, но серьезные карие глаза. — Мой друг, точное время смерти определить невозможно, если, конечно, смерть произошла не в больнице под наблюдениями других врачей. Это реальная жизнь, а не сериал, где медики как по щелчку пальцев определяют время смерти убитого человека, — произносит Чхве, начиная осмотр головы. Через некоторое время Минхо поднимается с приседа и стягивает с рук перчатки. — Я закончил, — говорит он. — Продолжу в морге. — Нам же необязательно присутствовать на вскрытии? — с жалкой надеждой в голосе спрашивает Сокджин, что, не двигаясь, стоял все это время как вкопанный. Он засовывает руки в карманы своей формы и нервно сжимает руки в кулаки, ощущая, как его ладони вспотели. Хосок и Минхо одновременно поворачиваются к нему. Во взгляде первого не читается практически ничего, кроме строгости, а в глазах второго Сокджин видит ответ на свой вопрос. И ответом явно является не «Да, можете не присутствовать, езжайте лучше домой.» Твою мать, думает Джин, прикусывая нижнюю губу. Теперь над ним нависло тяжелое и стыдливое чувство, что он сморозил какую-то чушь. И только в такие моменты Ким задумывается, на кой черт вообще подался на подобную работу? Помогать людям, наверное… Это единственное, что его здесь держит. Ну, и хороший напарник, от которого хер добьешься каких-либо эмоций, но все же. Минхо отворачивается и идет к своей машине. Не прощается. Они все равно скоро увидятся снова. Теперь Хосок поворачивается к Сокджину всем телом. — Господи, только не говори мне, что ты боишься, — разглядев страх в черных глазах напротив, мужчина локтем толкает Сокджина. Наверное, пытаясь внушить частичку храбрости, как-то ободрить, однако ничего не выходит. — Ладно, не скажу, — голос срывается на последней гласной, но мужчина продолжает вести себя так, будто ничего не произошло. Он откашливается в кулак и засовывает руку обратно в карман. — Поехали. Хосоку хватает ума, чтобы понять, что Джин не продержится на вскрытии и пятнадцати минут. Тот просто не осилит, для него это слишком. Смотря на широкие плечи, которые потихоньку отдаляются, Хосок чувствует, что Сокджина пытает изнутри чувство тревоги. Ради правды, — думает про себя Хосок, про себя отвечая на тот самый сокджинов вопрос. — Я подался в полицию ради правды.

***

Дверь за спинами Минхо и Хосока с громким хлопком закрывается. Хосок был прав, предполагая, что Сокджин долго не продержится. Ким позеленел и был готов потерять сознание уже на пятой минуте, когда скальпель, который держал в руках Минхо, словно масло разрезал чужую плоть. — Мда, — замечает Чхве, продолжая свою работу. — Зрелище не для слабонервных, — соглашается Хосок, так и не шелохнувшись от вида, что открылся перед ним. — И не говори, — Минхо поднимает на следователя свои глаза, исподлобья наблюдая за реакцией мужчины на новый разрез. — Не мог бы ты включить радио? Не люблю тишину, — просит он. Хосок кивает и без лишних слов отходит от стола на котором лежит нагой мальчишка. Он включает радио, и помещение мгновенно заполняет спокойная музыка и приятный вокал певицы. — Так-то лучше, — тихо бросает судмедэксперт и ухмыляется про себя, вспомнив, как быстро вылетел отсюда Сокджин. Когда Хосок встает на прежнее место, Чхве продолжает разговор:  — Ему даже мои рассказы не помогли. — Да уж. И между ними снова молчание и давящие бледные стены. Хосок, если так подумать, мыслями вообще не здесь. Где-то в другом месте. Перед глазами продолжает стоять утро, когда он видел кучу людей, что рыдали и были готовы броситься в огонь, чтобы спасти своих близких из той больницы. Когда-то, несколько лет назад, там скончалась и его мама. Хосок был готов броситься ради нее в тот самый огонь, но ее больше нет. И нет продолжительное время. А он все никак не может смириться со своей потерей. Сначала он потерял брата и не знает, жив ли тот или уже нет, — или вот он, лежит перед ним сейчас, — затем мать, которая до самого последнего своего дня пыталась держаться ради единственного оставшегося ребенка, ради Хосока, сильной. Когда, в какой именно период Хосок отключил свои чувства? Почему всех, кого он любил, покинули его? Почему отец не поддержал, когда мать скончалась? Почему запил и стал ходить по другим женщинам? Хосок не видел его уже давно и, если честно, не хочет больше. Боится, что не выдержит и сломает ему позвоночник, свернет шею, или, может, изобьет до полусмерти за крысиный поступок. Хосок держится, пока душу греет крошечная, призрачная надежда, что он найдет брата; живым ли, мертвым — неважно. Ему важно заполнить те пробелы в памяти, которые не дают ему покоя по ночам, которые выедают его мозг. Возможно, это все, что ему нужно и в чем он нуждается. И Хосоку вовсе не нужны дети или человек, с которым он сможет построить новую семью, нет — ему нужно отыскать осколки собственной.

***

— Эй, ты как? — Хосок присаживается рядом с Сокджином на скамейку, протягивая стаканчик с горячим кофе. Тот принимает напиток, обхватывая его руками, но так и не отпивает. — Ужасное зрелище, — Ким смотрит перед собой, взгляд направлен в никуда. — Оно будет преследовать меня всю оставшуюся жизнь. — Брось, — усмехается мужчина, подталкивая напарника в бок — этот жест стал таким привычным для них. Обычно Хосок так делает, чтобы подбодрить, чтобы в слух не озвучивать, что все нормально. Чон не из тех людей, которые делятся излишней сентиментальностью с окружающими. — Как думаешь, что такое смерть? — вдруг спрашивает Сокджин, делая первый глоток. Кофе обжигает горло. — Без понятия, Джин. Задай этот вопрос врачам или судмедэкспертам, думаю, они часто сталкиваются лицом к лицу со смертью, — задумчиво отвечает Чон, отпивая свой напиток. Помолчав немного, он продолжает, переводя взгляд на напарника: — А что ты спрашиваешь? — Да так, — пожимает плечами Сокджин, тоном показывая, что не хочет углубляться в подробности. — Думаю, наша смена подошла к концу, — Хосок поднимается со скамейки. Веки уже отяжелели, а глаза режет яркий больничный свет и белоснежные стены. — Тебя отвезти домой? — На чай не останетесь? — слышится позади голос Минхо и мужчины оборачиваются. Чхве улыбается снимая с себя рабочую форму. Мужчины отрицательно мотают головами. По одним их лицам видно, что они измотаны на нет. — Ну, смотрите сами, — стянув с рук большие резиновые перчатки, судмедэксперт делает пару шагов в их направлении и жмет им руки, прощаясь. — До скорого. — Стой, — вместо прощания, говорит Хосок. — Прозвучит глупо, но, — пауза на вдох, — Не можешь ли ты дать определение смерти? Минхо закусывает нижнюю губу, задумчиво устремляя взгляд темных глаз вверх. Смерть можно трактовать абсолютно по-разному. Нет определенного ее значения, потому что для каждого человека ее понятие иное. Для кого-то ужасно, для кого-то трагично или грустно, для кого-то это просто забвение, для кого-то — освобождение. Кто-то боится смерти, кто-то смело смотрит ей прямо в лицо, кто-то к ней стремится. Людей семь миллиардов, и у каждого определение смерти будет универсальным. — Я не знаю, — в конце концов выдает Чхве. — В медицине смерть — это когда клетки организма перестают делиться и разрушаются. — Спасибо, — благодарит его за ответ Хосок и во второй раз пожимает ему руку на прощание. Потом это делает Сокджин, и они покидают веющий прохладой морг.

***

Трель звонка телефона врывается в сонное сознание слишком резко, чтобы успеть что-либо осознать. Тэхен подрывается с постели и хватает мобильник в руки, смотря на время, — оно показывало без пятнадцать три ночи, — а потом уже смотрит на всплывшее на экране имя Юнги. Он трет глаза, пытаясь согнать с себя остатки сна, что тянут его обратно под одеяло, и проводит большим пальцем по экрану, принимая звонок. — Алло, Тэхен, — голос по ту сторону телефона звучал довольно бодро для такого времени. Тэхен точно не знает, но осмелится предположить, что без нескольких чашек кофе не обошлось. — У меня для тебя две новости, — продолжает он, — Одна хорошая, другая не очень. Тэхен пытается прийти в себя. Все сваливается на него огромным снежным комом так быстро, что он даже не успевает ничего понять, как его придавливает к земле. — Начну с хорошей, пожалуй, — не дожидаясь ответа или даже банального приветствия от Кима, начинает Юнги. — Я нашел Чон Дэвона. Внутри разливается какая-то приятная теплота от этого известия, но она сразу же исчезает. — А плохая? — осторожно спрашивает Тэхен, усаживаясь на кресло, стоящее в спальне у окна. Он сильнее сжимает пальцами телефон. Мин молчит какое-то время, что заставляет мужчину напрячься в ожидании ответа. Тэхен даже не знает, чего хочет больше: оттянуть этот момент или узнать как можно скорее. В груди копошится червяк сомнения, но весть, так или иначе, все равно придется узнать. — А плохая в том, — Юнги делает глубокий вдох. — Что в участке сейчас держат четыре помеченных ребенка. — Что? Киму очень хочется верить, что он ослышался. Но жизнь дает ему мощную пощечину, так и говоря, что не в этот раз. — В участке сейчас четыре помеченных ребенка, Тэхен. Ты все правильно понял. — Юнги не успокаивает ни на одну долю, а, кажется, специально опрокидывает на него еще несколько снежных комов, потому что, видимо, одного было мало; нужно устроить лавину. Тэхену очень не нравится, чтó он только что узнал. Он боиться, что Юнги сейчас продолжит говорить и подтвердит его догадки, которые Ким отчаянно пытается изгнать из своей головы. — Только не говори, что… — Да, тот подросток, досье которого ты перечитывал несколько раз. Он там. — этот серьезный тон, пропитанный железными нотками насквозь, оглушает. Тэхену будто со всей силы треснули по голове молотком или поднесли к ушам гремящие тарелки и со всей силы ударили ими друг об друга, ибо новость его оглушила и сбила с толку окончательно. Мин по ту сторону замолкает, погружая Тэхена в звенящую тишину и нехорошие мысли, что вóронами начали кружить над ним. Почему именно сейчас? Почему все идет против него? Больница сгорела как раз перед тем, как он хотел в нее отправиться, получив в нее доступ; дети с метками, которые им нужны, были пойманы полицией. Забрать их будет весьма сложно и проблематично, учитывая, что людей Кима эти шавки не очень-то и долюбливают. Но, несмотря на это, иногда вынуждены с ними сотрудничать, если дело принесет им хоть какую-то пользу. Удача, та ее малая часть, которой был награжден Тэхен, повернулась к нему спиной. Вопросы в голове, что так и остаются без ответа, все копятся и копятся, скатываясь в запутанный клубок. И это нагнетает, потому что не получается сосредоточиться на чем-либо, кроме этих вопросов. Они отнимают много сил, однако дают желание продолжать, чтобы докопаться до правды. Но Тэхен устал. Он просто вымотан. — Твою мать, — выплевывает Тэхен, не найдя более подходящих слов для описания обстоятельств. — Ааа, — тянет Юнги. — И еще кое-что забыл… — он звучит как-то виновато и… растерянно? — У нас не одна, а две плохие новости, извиняюсь. Это он себя сейчас, блять, поправил?! — думает Тэхен, борясь с неожиданным, но весьма огромным желанием со всей силы швырнуть телефон в окно, чтобы тот, разбив стекло, улетел к чертям. Тэхен выжидающе молчит, сдавливая телефон пальцами с новой силой. Он уже не знает к чему готовиться, это может быть все что угодно. Мужчина устремляет взгляд на вид из окна, следя за моргающими светофорами на практически пустых улицах города. Взглядом зацепляется за полицейскую машину и провожает ее до ближайшего поворота, где она скрывается от его глаз. — У больницы нашли мертвого помеченного ребенка. Вот здесь словосочетание «твою мать» уже не описывает ситуацию.

***

Яркий свет нестерпимо начинает резать глаза, стоило Чонгуку приподнять веки. Парень зажмуривается, мотая головой в разные стороны, будто пытаясь отрицать очевидное. Хотя, отрицать — это навязывать себе то, что это дурной сон и не более. Ничего нового, правило жизни такое, или, может быть, уже привычка — пытаться отключиться от внешнего мира, прячась в свою скорлупу всякий раз, как что-то идет не так. И, казалось бы, что это неправильно, с этим нужно что-то делать. Однако это всего лишь реакция организма на стресс или потрясение — Чонгуку Намджун рассказывал как-то раз об этом. Чонгук распахивает глаза шире, когда в голову заостренной стрелой ударяет осознание, что он в незнакомом месте. Это, в принципе, и с самого начала было понятно, но разум затуманило, что в свою очередь блокировало всякое восприятие. Чонгук делает глубокий вдох и поворачивает голову на бок. Он пытается ее приподнять, о чем незамедлительно начинает жалеть: тело пробивает боль. Она раскрывается во всей своей красе, стоит только пошевелиться. Чертовски больно. Будто в тело одновременно вонзается сотни ножей и иголок. Чонгук шипит и откидывает голову обратно. Делает глубокий вдох, чтобы успокоиться, но в груди отчетливо чувствует сердце, как оно выламывает ребра изнутри, заходясь в учащенном ритме. Чонгук роется в памяти, пытается собрать раскрошившиеся воспоминания и собрать их в очередную последовательную цепочку. Потому что все, что произошло ночью, все те эпизоды, перемешались в его голове, а некоторые и вовсе отсутствовали, что Чонгук с ужасом осознал. Нельзя, просто нельзя оставаться спокойным или сохранять здравый рассудок, когда в воспоминаниях у тебя зияют черные дыры. Чонгук болезненно мычит и, игнорируя боль, пытается встать, вкладывая в это действие остаток своих сил. Голову не покидает назойливая мысль, точнее, вопрос: сколько его еще могут так безжалостно уничтожать и возвращать к жизни? Кажется, кто-то явно решил проверить на нем, сколько раз сломанную вещь можно еще сломать. Доломать. Первым, что Чонгук видит, когда принимает сидячее положение, поддерживая тело рукой, — бинты на своей ноге, белоснежные и… пропитанные кровью. Идеальный контраст, думает Чонгук. — Проснулся, наконец? — рядом, совсем близко. Чонгук здесь не один.