bang

преступный мир ; er

      В голове туман и сплошная тьма, перед глазами всё плывет, под ногами отвратительно хлюпает. У парня в душе тишина, граничащая с рваными криками, и этих не озвученных криков до сумасшествия много. Чан тонет в них и в собственной жадности. Кровь застревает в глотке, давит на организм и вызывает приступ рвоты. Чану пиздец как плохо, и пиздец как хорошо. У него под ногтями вопли чужого достоинства, у него в ногах полуживые тела.       Парень кашляет, вытирает об и так грязные брюки свои пальцы и идет обратно к столику, моментально спотыкаясь о чужой взгляд. Чан плохо видит в темноте, но он отчетливо чувствует нежные холодные пальцы, притягивающие, остужающие не только его пыл, но и желания, гордость.       — Малыш, — бубнит себе под нос Чан и садится рядом, а глаза напротив начинают гореть черным огнем.       Минхо до дрожи обожает, когда парень присваивает его себе, когда заступается за него, когда ласкает слух такими простыми фразами. Всё в Минхо сжимается, когда чужая наглость и дурость разбивается о кулаки Чана, а вместе с этими ударами расцветает Минхо, откровенно наблюдающий за чужими мольбами и раскаянием.       Минхо не любит драки и выяснения отношений, он ненавидит агрессию и бездумие, и он абсолютно точно уверен, что Чан не такое животное, как все остальные. Как все те, кто желает Минхо из-за наглой красоты, наивной сексуальности и постоянно заигрывающего настроения. Минхо такой всю жизнь и примерно столько же Чан в него влюблен.       Чан чувствует, как его шею напористо сминают, чувствует, как прохладное дыхание касается уха, он чувствует, как родное тело прижимает к себе, как Минхо вдыхает привычный окровавленный аромат, смешанный с терпким, но любимым парфюмом, как целует куда-то в висок и как начинает гладить по ноге, разминая напряженные мышцы. Чан бы обязательно заплакал, если бы Минхо не жался так близко, не искал бы заботы в таком человеке, как он.       — По-моему сегодня ты чутка переборщил, — шепчет Ли и трётся щекой о крепкое плечо.       — Это они переборщили… Я предупреждал, что тебя нельзя касаться, — тихо полурыча произносит Бан и принимает чужие ласки, трётся носом о мягкие волосы и даже слегка расслабляется.       — Но ведь это не значит, что ты должен был ломать им пальцы, — отчего-то огорченно мямлит Минхо и ловко ныряет куда-то вниз, заваливаясь на парня, хватаясь за его плечи, утыкаясь нахальным взглядом в чужой влюбленный.       — Ты думаешь я должен был сломать им руки? — хрипло хохочет Чан и, не сдержавшись, прижимает к себе парня, стараясь как можно аккуратнее касаться его.        Крепкая ладонь скользит по спине вниз к пояснице, перебирая пальцами собственную рубашку на чужом теле. Чан невесомо целует чужие губы, спускается ниже, ластится щекой, а затем ныряет в изгиб шеи и обжигает кожу своим дыханием. Чан чуток и ласков только с Минхо. Он позволяет себе царапать его кожу поцелуями, прижимать, почти ломая собственные кости. Минхо сглатывает и цепляется крепче, подтягивая свои ноги ближе и садясь на чужие колени, а старший гортанно скулит.       — Малыш, — до ярости желанно, но спокойно шепчет Чан, а Минхо содрогается под этим тоном, сжимает колени и кусает парня за ухо, цепляя языком штангу в хряще, проходясь по каждой серьге в его ухе, проходясь по каждому чановому нерву.       Бан безобидно рыкает и прикусывает кожу на чужой шее, на что Ли протяжно стонет, цепляясь за волосы, оттягивая, вновь примыкая губами к чужим. Минхо отдает душу, когда касается мягкого языка своим, когда чужой язык гладит и ласкает изнутри, когда их зубы стукаются друг о друга, когда собственные стоны утопают в чужом дыхании и когда чанова кровь смешивается с его слюной.        Минхо ломается пополам, крошится в пыль…       — Чанни, — выдыхает парень, — прошу, пошли наверх… — Мурчание разносится по коже старшего, проникает под нее и мучительно душит: нет сил на сопротивление, нет сил на собственное желание. Слишком редко происходит такое, что Минхо хочет; слишком редко Чан себе такое позволяет.       Бан стекает губами по шее, сжимает хрупкое тело чуть крепче и тянется рукой к штанам. Минхо рвано вздыхает и судорожно хватается за чанову руку, не позволяя продолжить начатое.       — Что ты делаешь? — почти беззвучно шепчет Ли, сквозь жар молит остановиться.        Чан понимает, что парень боится делать это не в кровати, понимает, что он не готов открываться кому-то еще, он прекрасно понимает, что Минхо на самом деле божий одуванчик, но он не готов покидать зал, просто потому что Минхо захотелось.       — Повернись ко мне бедрами, и никто не увидит, — с нажимом нежно и ласково произносит Чан, подтягивая бедра Минхо к себе и чуть поворачивая те, не позволяя кому-то кроме себя увидеть больше, чем позволено. Они оба понимают, что если кто-то увидит Минхо в столь открытом состоянии, поплатится за это собственными глазами.       Помимо того, что Минхо никогда не позволит себе отдаться кому-то другому, он никогда не позволит себе отказать Чану. Он верит, что тот защитит, спрячет и никогда не отпустит. Может быть это слащавые мечты и отторжение от реальности, но вообще-то он уже давно в ней не живет. Сейчас он живет здесь: за этим столом, на этих коленях и в этих глазах, а где-то там ещё и в чановом сердце.       Ли сдается и позволяет парню нырнуть рукой меж бедер, он позволяет пробежаться пальцами по тонкой ткани брюк, позволяет почувствовать возбуждение и палящее желание. Минхо обнимает парня за шею, ластится и томно тяжело дышит. Чан ласкает сквозь ткань, расстегивает ширинку, ныряет грубыми горячими пальцами под кромку трусов и разрешает себе аккуратно коснутся, сжать. Мелодичный выдох бежит по загоревшей коже, Минхо старается спрятать себя в парне, старается нырнуть в него. Он цепляется за его майку, царапает плечи, не позволяет руке Чана сойти с пути — Минхо держит крепко, вцепившись ногтями, чувствуя каждую вену и каждое микрокасание. А затем он чувствует горячие губы на своей шее, чувствует обжигающе ровное дыхание, ловкий широкий язык. Минхо почему-то чувствует этот язык на своем члене. Парню плохо от этих мыслей. Ему тесно в штанах, тесно в чановых руках, ему тесно в этом гребанном возбуждении.       У Минхо текут слезы, он просит Бана сделать хоть что-то, он желает, чтобы тот остановился и продолжил, он хочет в холод и в жар, хочет умереть, упасть в реку и захлебнуться в ней лишь бы не чувствовать так много.       — Не могу, — хнычет Ли и марает соленой влагой черную майку.       Парень дергается, пытается поддаться вслед за рукой, но Чан не позволяет, придерживая за поясницу, болезненно надавливая, прикусывая кожу. Язык на шее напрягает, щекочет, и до чертиков перед глазами ублажает. Минхо близок к потере сознания и смысла жизни, он близок к смерти. Старший чувствует, что парень вот-вот достигнет своего предела, он чувствует ярую отдачу и бешеное возбуждение. Рука с поясницы плавно соскальзывает вниз, ныряя под штаны, оглаживая и сминая ягодицу. Минхо не понимает на чем сосредоточить свое внимание, он не знает к чему прижаться. Каждое касание разрывает парня на куски. Член предательски дергается, вынуждая младшего всхлипнуть и зажать зубами чанову майку. Буквально в этот же момент широкая ладонь перестает сжимать ягодицу и ныряет вслед за второй рукой — под трусы. Минхо осознает происходящее, а затем и вовсе чувствует совершенно невесомое касание между. Парень в очередной раз рвано вдыхает и напрягается, но понимает, что может не получить желаемого, если будет сопротивляться. Спустя секунду он поддается назад, позволяя среднему пальцу проникнуть внутрь. Чан прижимает ближе, хочет дать больше, и Минхо уже как минуту готов сорваться, но без разрешения нельзя. А старший не разрешает, упиваясь мягкостью кожи, наслаждаясь огнем в руках, стонами у уха и не озвученными просьбами позволить.       — Детка, — Минхо испуганно дергается. Он извивается в сильных руках, боится огорчить, не позволяет себе лишнего.       — Прошу, — парень осторожно плачет навзрыд, сжимает майку до боли в деснах, не может сглотнуть слюну и сделать хоть малейший вздох. На руке Чана кровавые отметины от его ногтей, на языке — терпкий вкус кожи Минхо.       Чан адски плавно двигает ладонью по члену, он чертовски редко касаться головки, он в безумной любви доводит Минхо до истощения, попутно проникая в него пальцами. Он цепляет мочку уха зубами, топит в истерическом возбуждении и тонет в нем сам. Минхо дергается в его руках, дрожит, плачет, то ли жалеет о происходящем, то ли как в последний раз радуется. Бан любит, ценит и позволяет.       — Можно, — одно слово и у Минхо клиническая смерть.       Младший мучается в оргазме, марает в нем Чана, изгибается так, что всем присутствующим предельно ясно происходящее. Но никто не смотрит — не смеет смотреть.       Минхо сжимается на чужих коленях, прячет лицо во вспотевших ладонях и захлебывается в собственных слезах. Его тело предательски дрожит и по-прежнему молит о касаниях. Чан вытирает руки о салфетку, прижимает хрупкое тело к себе, усаживая парня так, чтобы тот мог расслабится и забыться. Чан успокаивает, греет, шепчет ласково и преданно, душит в собственной симпатии, душит в собственном дыхании, душит сам себя.       — Малыш… — беззвучный шепот и одинокий поцелуй в макушку.