bang

повседневность ; драки ; (аля) power bottom

      Жаркое солнце слепит глаза и давит на нервную систему. Птицы орут куда-то в ухо, а пакеты в руках отвратительно неприятно давят на пальцы. Банки с колой может и манили к себе пару минут назад, но сейчас Чан их просто ненавидит.       Чан ненавидит выходить куда-то в жару, ненавидит людей, которые в этой жаре ненавидят его. У него нет времени, желания и сил разбираться с какой-то постоянно возникающий херней по типу «отстань от моей сестры», «думаешь самый крутой» и его любимое «да что ты о себе возомнил». А Чан, блять, о себе нихуя не возомнил, он просто существует и раздражается от любого придурка, желающего помериться силой. А таких каждый второй, и времени на них целое ноль и ещё нихера в придачу.       Голова болит только от одних мыслей.       Парень идёт домой медленнее, чем шёл в магазин, и он не понимает причина в пакетах или в странном разговоре, доносящемся откуда-то неподалёку. Чан с лёгкостью определяет, что это не милая беседа об адской жарище, а нелёгкий намёк на драку, если не сама драка. С одной стороны, ему интересно, с другой — зачем ему вообще это надо.       Но как обычно выигрывает отсутствие логики и желание знать всё и вся, что происходит в этом районе. Здравый смысл и Чан порой абсолютно разные вещи. Хотя не порой, а скорее по жизни.       Не долго думая, парень сворачивает в переулок и размеренным шагом — чересчур спокойным — направляется в сторону разборок.       Три против одного: школьники бугаи и какой-то мелкий, щуплый и уже побитый парнишка — не потасовка, а спектакль какой-то. Чан смеется от нелепости ситуации, от вида происходящего и от этого идиотизма. Он хохочет так громко и надрывисто, что птицы на его фоне — это просто стук муравьиных лапок о кафель. Его слышат, его видят, его не узнают.       Ребятам плевать на него, они продолжают то на чем остановились. Незнакомцы хватают парня за белую куртку, тянут на себя, выбивая того из равновесия. Не удержавшись, парнишка выскальзывает из куртки, собираясь приложится ладонью о сухой асфальт, но его тут же ловят за светлые волосы. И он молчит, не произносит не звука, лишь смотрит из-под челки и тяжело дышит. И выглядит это все так, будто он, блять, тут сексом занимается. Кулак летит куда-то в висок, но не попадает, сталкиваясь с ухом, следующий удар явно целится в живот, но и тут промах. Чан опять начинает ржать, выбешивая этим незнакомцев и, на самом деле, самого себя.       — Чего ржешь? Тоже получить захотелось? — злится один из избивавших.       — Да я просто понять не могу, как вы такие придурки можете так мазать, — Бан осторожно ставит пакеты у стены одного из домов и лениво подходит ко всей этой непонятной тусовке.       А белобрысый смотрит на него сквозь туман снизу-вверх, дышит прерывисто, захлебываясь то ли кровью, то ли слюнями, то ли Чаном, и старается схватиться за что-то, но вокруг пустота — он даже до стены дотянуться не может.       — Че ты несешь, дядь? — возмущается уже другой избивавший, за что получает до дикости внезапный и резкий удар в поддых.       Чан выглядит совершенно невнушительно в этой растянутой футболке, в этих свисающих с бедер шортах, в этих старых шлёпанцах и с полной неразберихой на голове, но его крепкий кулак всегда внушает и всегда пугает.       Чан придерживает парня за шкирку, пока тот пытается научится заново дышать, а затем осторожно произносит:       — Какой к херам дядя, малыш, — Бан отталкивает парня и поворачивается к двум другим.       Парнишка хватается за руку, сжимающую его волосы, и впивается в нее ногтями, на что хватка тут же ослабевает и дает шанс отползти куда-то в сторону. Чан не медлит и ударяет незнакомца в висок, от чего тот тут же отключается, другого же он грубо дергает за волосы и бьёт коленом в живот, нагло показывая, как нужно бить. И все это происходит так быстро и незаметно, что парнишка даже не успевает сделать один единственный вздох.       — Когда научитесь драться, можете приходить, — абсолютно серьёзно говорит Чан и идет обратно к пакетам. На полпути он вспоминает о белобрысом и оборачивается, а тот, чуть дрожа, встает, поднимает свою куртку и кое-как отряхивает ее. Его взгляд тут же холодеет, но в нем откуда-то чувствуется огонь, и Чан не понимает, откуда такие крайности.       Парнишка подходит к нему и смотрит, — Чан бы даже сказал пожирает взглядом, — а затем отнимает один пакет и тихим охрипшим басом произносит:       — Я помогу…       Чан затыкается и совершенно не хочет возражать.       Парнишка идет с опущенной головой и только и делает, что смотрит в чановы пятки. Он кажется Бану каким-то огорченным, но при этом взбудораженным. У него крепкая, но немного развалистая походка, его лицо искорёжено в ссадинах и ударах, но оно все равно выглядит привлекательно, в какой-то мере даже сексуально. Невозможно отрицать того факта, что Чан в нем заинтересован.       Вообще-то Чан живет рядом и не нуждается в чьей-то помощи, но сегодня душно и слишком ненавистно. Они подходят к небольшому домику, огражденному крепким бетонным забором. «Таким забором о который можно черепа крошить» — каждый раз про себя думает Чан, но потом сам же от этих мыслей скукоживается.       Чан открывает дверь, входит со вздохом наслаждения: в доме прохладно, свежо и просто охуенно. Он ставит пакет где-то на пороге, принимает второй из чужих рук и начинает разминать плечо. Кажется, именно этой рукой он сегодня «активно пользовался». Мышцы неприятно ноют, а вместе с ними ноет Чан, и он чувствует внезапное касание к больному плечу, чувствует аккуратное нажатие и видит спокойствие в чужом взгляде — волнением в нем не пахнет. Чанова бровь вопросительно изгибается, он неуверенно ведёт плечом и даже на секунду хочет ударить, но парень перебивает все его мысли.       — Скажи мне свое имя, — все тот же бас, все то же дыхание.       — Чан, — на автомате отвечает Бан.       — Феликс, — говорит парень и с нажимом, но отчего-то неуверенно смотрит на Чана, а потом делает шаг, за ним второй. Он надавливает на чужое плечо, аккуратно укладывая парня на стену, и дыханием бежит по его щеке, несдержанно сглатывая и осматривая чужое лицо, приоткрытые в усталости губы, внушительные черты, чернющие зрачки и доминирующий взгляд. Весь Чан кажется Феликсу доминирующим.       — Если ты сделаешь что-то странное, — Бан не договаривает, но Феликс и так слышит продолжение.       — Могу я… — бас становится ещё ниже, пронося по коже стадо мурашек, и руки Феликса почти незаметно дрожат. Заканчивать фразу немного страшно.       — Можешь что? — парень заглядывает под светлую отросшую чёлку и уже хочет отодвинуть от себя белобрысого.       — Отсосать, — дыхание сбивается, но взгляд по-прежнему смотрит в душу, ставя Чана на колени, заставляя не согласится, а подчиниться. — Позволь мне тебе отсосать…       Если не сказать, что Чан охуел, то он определённо, как минимум, умер. Взгляд напротив слишком прозрачный, чтобы выдать всё за шутку, чужие губы слишком пленительны, чтобы оттолкнуть.       Здравый смысл Чана наверняка сплавился под солнцем минут десять назад, потому что он продолжает молчать, ждать ответа и задыхаться в чужой привлекательности. У Чана рука не поднимается ударить, а язык просто в трубочку сворачивается. Он незаметно сглатывает, но все же произносит:       — Что ты от меня хочешь?       — Тебя, — без раздумий отвечает Феликс и в доказательство своей серьёзности аккуратно прислоняется к парню, обнимает одной рукой за шею, ныряя пальцами в непокорные кудряшки, другой мягко сжимает пах и разминает тот пальцами, прижимаясь собственными бёдрами к чужим. И Чан не понимает, как такое хрупкое и отзывчивое тело, может так давить и подчинять. Тело Феликса молит, ласкает и жмется, но его взгляд сгибает попалам, ломает кости и не позволяет сдвинуться с места, вынуждая согласится.       Ладонь Бана сама ложится на талию, от непривычки грубо сжимая чужое тело. Чан осознает свою неконтролируемую силу и откуда-то взявшееся волнение, но Феликс вне ожиданий аккуратно выдыхает в чужое ухо и ведёт ладонью вниз, цепляясь за ключицу, сосок, доходя до резинки шорт ко второй руке.       Феликс опускается на корточки и просто смотрит, прожигает взглядом и дыханием. Его губы кажутся Чану слишком горячими, а пальцы слишком проворными. Сквозь секунды бездействия парень ловко стягивает шорты и до идиотизма преданно примыкает носом к трусам, не дыша, но явно желая. Чан искренне верит, что Феликс сумасшедший, идиот или просто извращенец, но он, наверное, тоже идиот раз хочет узнать продолжение и увидеть финал этой чертовой совершенно не сказки. Чан до глубины души верит, что ему плевать на происходящее и на человека у него в ногах.       Но Феликс проводит руками по бедрам, двигается к чановой заднице и мягко сжимает, параллельно касаясь паха губами. Чан понимает, что губы Феликса действительно горячие. Тот спускает боксеры и оглаживает формы взглядом. Чан клянется, что видит желание в чужих глазах, еле заметное движение чужого кадыка и чёртову жизнь, граничащую со смертью. Феликс не хочет — Феликсу, мать его, нужно.       Он без лишних вопросов берет в рот, тут же начиная посасывать. Чан беззвучно выдыхает, хватаясь руками за стену, не позволяя коснутся парня вновь — прошлое касание было слишком интимным и не правильным. А тот смотрит прямо в глаза, давит, унижает, но так нежно касается, так верно жмется и ластиться.       Феликс абсолютно биполярен.       Парень честно старается и отдаётся процессу: он реально сосёт, реально заглатывает, он реально, блять, кайфует. И у Чана реально, блять, встаёт. Стена начинает казаться ему слишком плоской, а пол слишком кривым — хочется схватится, хочется упасть. Бан цепляется пальцами за воздух, кусает губы, не позволяя элементарному вздоху выйти наружу.       Феликс падает на колени, перекрывает глаза и расслабляет горло, насаживая себя на член. Он стонет, гортань дрожит, и у Чана всё с катушек слетает — он не понимает, что делать, потому что чувствует каждую мышцу, чувствует кипяток, чувствует ебаное мурчание вокруг головки. Он чувствует, как ему хорошо и плохо одновременно, и он чувствует, какой Феликс падкий и чуткий.       Чан хватается за собственную майку, сжимает ту до треска ткани и пережатия вен. Он не смеет двинуть бёдрами, не смеет выпустить звук — так он для себя решил. Но Феликс не желает играть по его правилам — по каким-либо правилам в принципе — он не позволит себе слушать тишину в ответ на старания. Парень хватается за чужие руки, сжимает на удивление крепко, тянет вниз, переплетает пальцы и начинает двигать головой усерднее.       Чан чувствует, как член проскальзывает внутрь, как глотка сжимается вокруг, как Феликс при этом умудряется постанывать и проносить волнение по всему телу. Чан чувствует — тот не дышит.       Чан перестает дышать в ответ.       Феликс выглядит таким честным и желанным: его большие глаза блестят от слез, его разбитые губы измазаны слюной и предэякулятом, его щеки горят нежным кричащим цветом. Чан не замечает, как касается всего этого пальцами, как проводит по мягким ресницами, ведёт вниз по нежной коже, а затем касается большим пальцем губ — Чан даже не заметил, как Феликс вытащил изо рта его член и как все это время покорно смотрел на него.       — Какого черта я творю, — сам себе шепчет Бан, а затем в порыве, скорее всего, тупости ныряет большим пальцем меж губ и наблюдает, как чужие ресницы опускаются вниз, как чужие губы принимают, как чужой язык в ловком танце оглаживает. Феликс тянется, покусывает, стонет.       Парень хватается за чанову руку, гладит по коже, пересчитывает пальцами артерии, ведет то вверх, то вниз, а затем открывает глаза и ныряет в душу, осторожно, почти незаметно пожирая изнутри, вымогая касания и грубость. Феликс вытаскивает палец изо рта, наблюдает за чужими эмоциями, кладёт ладонь на свои волосы и вновь берет член в рот, проталкивая глубже, чуть сжимая зубами и вдыхая через нос. Чан, завороженный происходящим, не сразу понимает, что от него хотят, и Феликс вспомогательно стонет, тут же вызывая бурю эмоций.       Бан, не желая после такого существовать, толкается, сжимая белоснежные волосы. Он не чувствует сопротивление или неуверенность — он чувствует напор, движение вслед за рукой, жадность. Чан чувствует ебанную жадность. Феликс скулит, но отдаётся, верно служит и жаждет большего, цепляясь за кожу, царапая живот и сминая до синяков бедра. Феликс хочет пометить, Чан отчего-то в этом уверен.       Чан смотрит сверху-вниз, тянет за волосы, чуть оттаскивая назад, и позволяет себе насладится красотой чужого лица, коснуться второй ладонью щеки, в которую изнутри так пленительно упирается его член, и широким движением огладить кожу, приласкать, приручить. И Феликс, мать вашу, жмется, пытается упереться в ладонь сильнее, чуть ли не лечь в нее. Чан дебил, потому что улыбка проскальзывает, проскальзывает искреннее возбуждение, и хотелка в нем начинает гореть зеленым, просить и желать именно этого парня, его рта, его отдачи.       — Закончи это, — с выдохом неожиданно приказным тоном шепчет Бан и зачесывает чужую челку назад, открывая полный вид.       Феликс начинает сиять от этих слов, от Чана и его ладоней в своих волосах, от вида чужих покрасневших и припухших губ, от крепкой вздымающейся грудной клетки, от чуть выставленных вперед бедер. Феликс слишком инициативно и резко насаживается, от чего на секунду ему становится больно, и легкие забывают, как сокращаться, выпуская воздух наружу. Чан замечает, но бездействует — ему кажется это правильным.       — Не торопись, — вновь властный шепот, и Феликс, словно чувствуя вину, слегка кивает и чуть медленнее начинает принимать, глотать.       Реально, блять глотать, а не заглатывать! Чан не дышит, не двигается. Он не живет.       Бан сгибается пополам, чуть ли не падая вперед, хватаясь одной из ладоней за воротник чужой куртки. Его органы сжимаются в надежде исчезнуть нахер из этого тела, а из его горла всё-таки доносится грубый протяжный стон — хотя Феликс думает, что это больше похоже на рычание. Феликс от такого тонет в наслаждении.       Чан разгибается обратно и со всей дури, при чем специально, прикладывается головой о стену, выбивая разум окончательно, царапая кожу головы парня. Феликс стонет, разносит по телу, выносит в душе и просто хуярит Чана о свою нежную грубость, о свою лживую искренность и свою юношескую сексуальность. Возможно это все звучит странно, неправильно и извращенно, но странные здесь только Феликс и его биполярность.       Бан не выдерживает чужого жара, кипятка, стекающего по венам, он не выдерживает столь охуенного вида и столь охуенного языка вокруг себя.       Он соврет, если скажет, что это не лучший отсос в его жизни, он соврет, если скажет, что Феликс не воплощение его внутренних желаний.       — Блять, — только и рыкает Чан, а парень осознает, усиливает напор и принимает.       Мозг отключается окончательно, когда Феликс не вынимает, продолжает глотать и проглатывать, вызывая дрожь, судорогу и недомогание, сплошное наслаждение и даже боль — и в паху, и в лёгких. Чан тяжело вздыхает, спускается по стене вниз, перемещая ладони с волос на плечи, затем на грудь, цепляясь за куртку, словно собираясь ударить, и смотрит с полным непониманием. Он до сих пор не может отойти.       — Прости, — низкий голос Феликса звучит так, словно он сожалеет, словно он провинился, словно он не смог оправдать.       Чан хочет въебать ему, ударить со всей дури, размазать об пол, задушить, убить к херам, потому что нельзя, блять, так просто и с таким видом говорить такие слова после чертового минета — чертового охуенного минета!       У Бана сейчас истерика начнётся!       Он смотрит на парня, в его потерянные глаза, в его развратную и грубую душу, смотрит и незаметно тянется к нему, осторожно обнимает и ныряет носом в волосы, касается губами уха, по которому его ударили, целует в висок, в который ему не попали, и чувствует, как Феликс расслабляется и жмется, словно жаждя всего этого с самого начала.       — Давай просто сделаем вид, что так и должно было быть…       Не «этого не было», а «так и должно было быть».       Феликс улыбается как дурак и чувствует чужую усталость в глазах, чужое бессилие в теле. Он встает и тянет за собой Чана, поправляет его штаны, ведет куда-то в комнату и усаживает на диван. Парень осматривает Бана, чувствует его спокойствие и, сделав прощальный поклон, спрашивает:       — Я могу прийти еще раз?       И Чан кивает.