bang

кинк на касания ; от друзей к возлюбленным ; первый раз

      На Чонина невозможно не смотреть. Чонином, мать вашу, невозможно наслаждаться.       Младший каждый раз тянется к Чану, каждый раз лезет куда-то на шею, он каждый раз смеется ему в плечо, плачет в его старую рубашку и так старательно размазывает по ней свои сопли. Но при этом он так больно бьет по рукам, так тошнотно взвизгивает и так искренне хнычет, стоит Чану аккуратно коснутся его плеча, шеи или прошептать что-то тайное в ухо, случайно коснутся губами волос, пробежаться дыханием по ключице…       Все присутствующие знают, что Чонин зависим от касаний, но все так же знают, что парень их ненавидит. Это всё кажется таким глупым и бессмысленным, и что с этим всем делать никто не понимает.       Чан давится, слыша чужой скулеж, когда неосознанно кладет руку на колено младшего, давится в момент, когда чониновы уши пламенно краснеют, стоит парню придвинутся чуть ближе, чтобы расслышать чужой разговор, давится в ту же секунду, когда Чонин шумно сглатывает, ощущая случайное касание собственных губ к щеке старшего.       Чан слишком заметно дергается. Чонин слишком заметно стирает это касание языком.       — О-го-го, Чонин-а, это что я только что увидел, — предательски громко хохочет Минхо, сидящий напротив, и все тут же переводят взгляд в их с младшим сторону. Чан осторожно отодвигается, убирая руку с чужого колена, напрочь забыв, что она вообще там была, и надевая маску абсолютной невозмутимости, непричастности, и возможно даже агрессии. Никто на него и не смотрит на самом деле.       — Ты ничего не увидел, — неудачно серьёзно, чуть ли не надув губу, бурчит Чонин и боится поворачивать в сторону Чана голову. Касание до сих пор ощущается на его нижней губе — его вновь хочется стереть языком, попробовать еще раз. Не то чтобы это что-то странное или запретное, просто для Чонина это, вроде как, новый уровень, о котором он даже не мечтал, и вообще не знал, но наверняка душевно хотел.       — Да-да-да, — якобы сдаваясь, кивает Минхо и совершенно бесшумно по-дьявольски ржет типа про себя, но на самом деле абсолютно демонстративно. — Чонин-а, твоя очередь, — с резкой ухмылкой неожиданно громко проговаривает парень.       — А у меня есть выбор? — смирившись уже со всем, хнычет младший.       — Нет.       — Действие, — неслышно, но очевидно.       И страшно становится всем, потому что Минхо и «действие» — это ад, в котором сам Сатана будет молить прощения. Чонин до последнего надеется, что кто-нибудь его остановит и придумает действие быстрее, мягче и вообще глупое, простое, и они продолжат игру, но никто, блять, не собирается этого делать, ведь если Минхо придумал — Минхо сделает, а если кто-то его перебьет — кто-то умрет.       Чонин готов плакать. И дело тут даже не в том, что он пьян — и все пьяны — а в том, что он чувствует страх и обиду, он хочет спрятаться за чанову спину, уткнутся носом в его лопатки и закрыть уши. А Чан это видит, но сделать ничего не может, а потому натягивает свою хладнокровную маску и утыкается в свой телефон.       — Сиди голышом до окончания игры, — слетает с чужих губ, и все дружно давятся происходящим. — Либо поцелуйся с Чаном взасос, — вторая волна удивления и чужих кряхтений.       Минхо не смотрит на испуганного Чонина, на охеревшего и от чего-то ржущего Джисона — Минхо смотрит на Чана, упивается его взглядом и словно мстит за что-то неведомое, не случившееся, несуществующее априори. А Чан отворачивается, переводит наконец взгляд на младшего и сталкивается со страхом в чужих глазах. Бан уже хочет сказать, что всё будет хорошо и что он не сделает больно, но парень напротив начинает снимать с себя свитер, расстёгивать ремень и краснеть от своего идиотизма, страха коснуться еще раз и заиграться, утонуть, ни дай бог влюбиться.       Все не столько шокированы происходящим, сколько заинтригованы самим выбором. Всем было очевидно ясно, что поцелуй самое простое, что мог придумать Минхо и то, что он вообще дал право выбора — настоящая милостыня с его стороны. Однако то, что Ян выбрал сидеть нагишом, учитывая тот факт, что его смущают любые обнажённые тела и сама мысль этого обнажения, вызывало настоящий шквал эмоций и криков. Да даже Чанбин вскочил со своего места, прикрыв глаза, не желая видеть дитя в таком свете. Не то, чтобы они друг друга голыми не видели… Ну вообще-то не видели. Ну, то есть не всех. И Ян явно был на последнем месте в рейтинге ожиданий, кто из их компашки покажет себя во всей красе.       Чан не хочет смущать, смотреть излишне долго и наблюдать за всем этим процессом, но он не может оторвать взгляда от чониновых рук, от его красных ушей и потерянного взгляда.       Чонин хочет положить одежду рядом с собой, чтобы ощущать хоть какую-то бессмысленную защиту, но Хан просто забирает ее и кладет рядом с собой, противно хихикая. Младший старается прикрыться, не понимая, как в таком виде вообще нужно садиться, не оголяя себя излишне сильно. Всё что у него есть — это руки и отросшая челка, и вторая, вообще-то, совершенно не спасает. Минхо с Джисоном противно смеются на фоне, и Чан ощущает в себе уже настоящую злость.       Когда Ян с горем пополам усаживается, старший незамедлительно стягивает с себя футболку и накидывает ту на чониновы колени, от чего младший неоднозначно ахает и поворачивается в его сторону, заглядывая своими огромными до сих пор испуганными глазами в чановы, не додумываясь что можно посмотреть ниже. Но Минхо тут же начинает перечить, пытаясь перевалится через всю ту гору еды и напитков, что они раскинули по полу, в надежде стянуть ее с чужих колен. Чан слишком резко и тяжело хватает его за запястье, не позволяя дотянуться, коснуться, опаляя небывало озлобленным и грозным взглядом. Чонин замечает, как неуверенно дергается бровь Минхо, и ощущает, как с его колен слетает тот единственный кусочек ткани, защищающий его от всех этих глупых взглядов.       Чонин краснеет еще больше, до последнего пытается не заплакать от своего глупого выбора. Он не замечает Чана, пытающегося отгородить от него взгляды своим грозным, не замечет, как Минхо противно цыкает и заливает в себя остатки пива, не замечает, как игра продолжается и как все вроде даже забывают о нем. Он чувствует лишь холод бегущий по пояснице, а затем резкое обжигающее тепло из-за которого хочется взвизгнуть.       Чан касается аккуратно, незаметно и незаинтересованно. Его горячая ладонь покоится, не жмет и не пугает, но вообще-то она совершенно и не успокаивает. У младшего краснеют, кажется, даже плечи. Он старается сжаться сильнее и совсем чуть-чуть отстраниться, но тело не слушает и покорно жмётся ближе к крупной шершавой ладони на его спине.       — Игра закончена, — внушающее произносит Чан, когда, казалось бы, очередь должна была вновь дойти до Чонина. — Советую вам пойти и прогуляться…       Младший чувствует обиду в его голосе, усталость и непонятную трезвость. Чонин хочет встать, уйти следом за ребятами, которые слишком покорно прислушиваются к «совету» Чана, но он не может позволить себе этого сделать, не может уговорить себя даже на тихое прощание. И дело тут вовсе не в руке Бана или его внушительной ответственности за янову безопасность. Чонин уверен, что причина в одежде, что лежит достаточно далеко, чтобы встать за ней. И как вообще за ней встать — непонятно.       Входная дверь хлопает, но старший, кажется, совершенно не собирается закрывать ее. Хотя может быть она закрывается автоматически — младший не уверен. Он вообще ни в чем не уверен, когда Бан осторожно ведет рукой вверх, пересчитывая пальцами позвонки, разнося дрожь по коже, стараясь успокоить Яна, но лишь распаляя жар смущения. Чан касается аккуратно, не позволяет себе спугнуть и так напуганного ребенка. И может быть этот самый ребенок не считает себя таковым, но его тело отзывчиво просит, молча скулит и старший, не ожидая ответа, ловит на себе просящий взгляд.       Кажется, Чонин не просит… Чонин — молит.       Чан понимает это, когда чужие руки тянутся к шее, возвращая зависимость младшего. Бан не смеет оттолкнуть, понимая, что потом им обоим будет хуже; не смеет оттолкнуть просто потому что чувствует ответственность, желание скрыть от чужих глаз, которые уже как несколько минут покинули помещение; не смеет оттолкнуть из-за банальной жадности.       Старший бежит ладонями по спине, прижимает теснее, подставляет шею под чужой нос и чужие губы. Он не планировал ничего из этого, он совершенно не планировал желать, но то как Чонин отзывается на его щекочущие пальцы, на смущающее дыхание в самое ухо, на чужие губы, застревающие в его не уложенных волоса, убивает Бана изнутри. Младший краснеет, горит самым настоящим огнем, а вместе с его вздохом вырывается тихий стон, и парни застывают, пытаясь осознать реален ли он. А Чонин его подтверждает, повторно простонав. Чан ощущает касание губ на шее и несдержанно дергается.       — Чонин? — Чан не знает, как реагировать, не знает, что младший от него хочет, он, мать вашу, не знает, как сдержать собственный вздох.       — Хён, — лишь шепчет Чонин и чуть отстраняется, касаясь взгляда своим, поглощая тьму красными щеками, пытаясь сделать то, чего боится, но так старательно требует. Но Чан замечает быстрее и лишь встает, утягивая парня за собой. — Хён, — продолжает хныкать Ян и цепляться за крепкое внушительное тело.       Чан обжигает взглядом, осматривает с головы до пят, не давая Чонину прикрыться своей злосчастной челкой, зачесывая ее своей рукой, вызывая новую волну дрожи и вздохов. Парень уверен, что младший сейчас заплачет.       Бан тянет обратно, проходится руками по талии, сминает кожу на пояснице и жмется бедрами, целуя за ухом.       Он слышит стоны и всхлипы, он отвечает на них смехом.       — Еще раз, сделай так еще раз, — тихий потерянный стон отрезвляет Чана, и он собирается отстраниться, но младший тянет за щеки ближе, куда-то к шее, зарываясь пальцами в мягкие волосы, кутаясь в тепло и новые ощущения. Чану начинает казаться, что на него сейчас просто залезут. — Хён, так приятно…       Бан выдыхает остатки здравомыслия и с глупой улыбкой тянется поцелуями, пробует языком, наслаждается отзывчивостью и урчанием. Чонин смешит его своей невинностью, своей потерянностью и желанием испробовать новое. Парень уверен, что Ян не сделал бы этого не с ним — он бы не попросил помощи у того же Джисона или Чанбина; он бы не осмелился даже думать о таком. Младший знает, что Чан самый близкий и честный, он знает, что у Бана есть опыт.       Чонин понимает, что хочет больше, ближе и горячее. Он хочет пламенных нежностей, хочет захлебнуться сахаром, насытиться мягкостью. Но он не насыщается. У Чана кожа совершенно не мягкая и пахнет от него далеко не сахарной ватой, но в глазах Ян видит целый океан шелка и тепла, и он тянется к нему, проводит пальцами, губами, жмется так тесно, насколько позволяет ему его сомнительная сила. Он ощущает голой кожей чужую, он ощущает чужое тепло своим. И он начинает тереться щекой о плечо, хвататься зубами и пытаться поглотить, впитать. Чонин чувствует жажду, пустой голод и не понимает, что с ним делать, как удовлетворить себя, как наесться одними вздохами. Он просит Чана прижать, просит укусить, но каждый раз, когда тот обнимает крепче, касается смелее и мажет языком шире, Чонин дергается, взвизгивая и содрогаясь.       — Я х-хочу, но не могу, — Чонин желает еще, но он уже не в силах выдержать происходящего. Он краснеет кончиками пальцев и упирается ими в чановы ключицы, неуверенно отталкивая и почти падая. Ян забывает о том, что голый, забывает о том, что его это всё вообще-то смущает, он забывает даже о том, что безумно влюблен. Он не знает во что конкретно, но он точно знает, что идет это именно от Чана. Он пугается этих скользких чувств, этой противно-приятной влаги. Парень пытается сфокусироваться на себе и своем пульсе, но его тормошит, сердце бьётся абсолютно неритмично, в животе всё сжимается и тянется куда-то вверх, выбивая остатки воздуха вместе со слезами. Чонин поднимает взгляд, смотрит на понимающую улыбку, смешанную с растерянностью, и его накрывает еще сильнее.       — Перестань плакать, — осторожно просит Чан, прижимая парня к своей груди, проходясь пальцами по волосам, целуя в макушку и начиная напевать какую-то глупую детскую песенку.       — Я боюсь, — бурчит Чонин и жмётся, торопится, вот только куда никому не ясно. — Хён, коснись меня там, — голос дрожит вместе со здравым смыслом, дрожит Чан, осознающий свою беспомощность перед младшим, дрожит вся это ситуация, сбивающаяся резко потяжелевшим воздухом в комнате.       — Нет, я не буду, — Бан до последнего верит в истинность своих слов, но он сталкивается с просящим мокрым взглядом, со сплошным возбуждением в чернеющих зрачках, с губами, тянущимися к нему. Он не отвечает на поцелуй, мажет куда-то вбок, пытаясь отстраниться, но младший ловит ладонями, тянет к себе, вставая на носочки, трется бедрами и делит соленый вкус со старшим, проталкивая его языком, пытаясь получить невозможное.       Чан ощущает потребность кожей, чувствует Чонина всем своим телом и, смирившись, пропускает в свой рот. Ян чувствует острые зубы языком, чувствует вкус деснами, задыхается, когда его прижимают за талию, пропускают руку между тел и хватают за член. Младший неуверенно выгибается, шумно выдыхает в чанов рот и закатывает глаза, не понимая стоит ли ему отстраниться или что вообще ему нужно сделать. Чонин теряется в наслаждении, в смущении и в собственных вздохах.       Ян без лишних вопросов тянется ладонями к чужой, стукается о пальцы, пробегается по венам и ловко стягивает домашние шорты со старшего. Чонин пугается — Чана и себя в том числе. Холодный затуманенный взгляд пожирает внутренности, потрошит изнутри, возбуждает до изнеможения. Младший сглатывает и вторит движениям на своем члене, доставляет, ласкает, касается так как любит — чутко, звонко, с румянцем на шее — и ловит сдержанные стоны своей искренностью.       — Я сейчас упаду, — хнычет младший, утыкаясь носом в горячую и такую ароматную кожу, пытаясь удержаться хотя бы за образ чужой силы.       — Держись за меня, — слишком звонко произносит Чан и тянет руки Чонина к себе, за шею, прося обнять, разрешая повиснуть. Он ловит смущенный вздох, а за ним неловкий укус в шею и подтягивает чуть выше, обхватывая оба члена своей рукой, заставляя опереться на себя и довериться.        И младший верит.        Ян застенчиво улыбается, цепляясь остатками желания за Чана и не может понять, почему старший такой чуткий, такой чувственный и фантастически-добрый по отношению к нему, его внезапным желаниям и касаниям. Чонин не знает, как дышать рядом с ним, он не понимает, что вообще делать, что стоит показывать, а о чем промолчать. В голове мысли абсолютно сумбурные и невнятные, в животе свой ад распаляется, и демоны в нем отнюдь не коварные, а молящие, светлые.       — Хён, я не могу сдерживаться, — очередной скулеж, выбивающий из Бана полурыки и раздражение, а за ним звонкие стоны.       Рука старшего движется абсолютно неритмично, сумбурно и рвано. Он осознает, что сдержанность покидает его окончательно, а возбуждение и готовность к завершению напрягает всё тело, выдавливая наружу вены, обволакивая внутренности горячим чувством оргазма.       Чонин кончает первым, хватаясь за чужие волосы, сдавливая, разминая и впитывая пальцами чувства и дрожь. Он громко стонет в ухо, прикусывая губу и прижимаясь к горячей груди своей. Чонин дергает бедрами, продолжая чувствовать жар, а рука на его пояснице сминает настолько сильно и больно, что младшему даже начинает казаться это до глупости правильным и верным. Алкоголь в его мозгу совершенно не выветривается, и Чонину кажется будто его сейчас просто вырубит.       Старший кусает куда-то в шею, тут же зацеловывая это место, разглаживая боль искусанными губами. Он не прижимает, а просто обнимает, не целует, а гладит губами, он не смотрит в заплаканные глаза, а любуется заполненным счастьем и никуда не девшимся страхом. Наверное, Ян с этим страхом родился.       Чонин осознает, что его реально рубит, и отголоском произошедшего слышится смех в плечо и судорога в пояснице, румянец на щеках и ласкающие во сне руки, бегущие по плечам, к талии. Чонин чувствует объятия и осторожные поглаживания, чувствует чужой шепот на своих губах, и он к этому шёпоту инстинктивно тянется, касаясь и смеясь от касаний в ответ.       И он зачем-то вспоминает, что дверь у Чана автоматически не закрывается.