Любовь не платит по счетам

х х х

Если у тебя всё под контролем, значит ты едешь недостаточно быстро — Марио Андретти

Пекин Любимый человек должен быть счастлив. И так должны думать оба. Вот и весь секрет здоровых отношений, то, от чего стоит отталкиваться и к чему стремиться вместе с тем. Юйлань счастливой не была, и Чжань знает это. Её крики разобрать сложно, Чжань думает, что в объективе какого-нибудь гонконгского режиссера эта сцена могла бы быть следующей: звукоряд симфонической музыки, съемка замедлена, вот рот Юйлань кривится в очередном оскорблении; траектория полета белой кружки, самой обычной, такие часто встречаешь в кофейнях, — идеальная дуга, Чжань уворачивается на автомате, хоть заслужил бы удар в лоб. Осколки разлетаются по всей комнате, шум нарастает — задушенный эмоциями крик Юйлань идеально вписывается в окончание музыкальной мысли. И время начинает идти так, как положено. Телефон в кармане брюк мягко вибрирует: такси уже подъехало. Чжань старается говорить спокойно: — Аренду квартиры я проплатил на два месяца вперед, этого времени будет достаточно, чтобы… — Да катись уже! Уходи! Уходи, не хочу тебя видеть! Знать тебя не хочу, Сяо Чжань! Юйлань опускается на пол в уродливом рыдании, её худое тело содрогается, лицо покраснело, нос кажется припухшим. Она обнимает себя руками, словно пытаясь убаюкать боль, весь подбородок в слюне. На камеру она плачет куда красивее. Чжань кивает, подхватывая сумку, и выходит. Дверь закрывается за ним с тонким писком электронного замка, отсекая от рыданий Юйлань и прошлой жизни. Сейчас, когда этот шаг наконец-то сделан, Чжань чувствует смесь облегчения со страхом. Ничего не повернуть назад, и исправлять тоже нечего. Сяо Чжань всего лишь был честным, а честность — часто оказывается рядом с болью. Вещей не так много, сдавать в камеру хранения смысла нет. Чжань забронировал себе номер ещё вчера, он продумал план расставания довольно тщательно. Прекрасно знал, как эта пьеса разыграется. Лошадь сдохла — слезь. А их коняшка сдохла ещё полгода назад. Только вот почему-то вместо понимания этого, Юйлань отчаянно пыталась «вдохнуть жизнь» в их отношения. Все эти трепыхания скорее унижали обоих, чем хоть как-то помогали. Насилие в благородной обертке, взаимные пытки ради иллюзии стабильности и комфорта. Чжань хотел расстаться с достоинством, был бы рад диалогу, но всё, что он получил: крики и обвинения. Возможно в чем-то и справедливые, но что ты можешь сделать, если ничего не чувствуешь? Но ты и не чувствовал достаточно для того, чтобы всё это начинать, Чжань-Чжань. Так что, монстр тут — все ещё только ты. Сяо Чжань морщится в ответ на собственные мысли. Голову необходимо занять чем-то другим, а лучше всего — работой. Он выуживает ноутбук из сумки, тонкий mac отлично смотрится на белом постельном белье. Сев перед кроватью на пол, Чжань достает из сумки пачку с полароидами моделей. Да, он забыл прихватить бритву, но не всё, что связано с работой. Съемка для Vogue уже через неделю, а у него нет ничего для этого. Нет идеи, нет виденья, концепта, ничего. Сюин уже требует с него примерный бюджет на съемку, а Чжань всё никак не соберется. Сейчас — самое время. Чжань тасует фотокарточки, словно игральные карты, затем раскладывает их по полу. Чтобы заглушить подступающие мысли, он включает на фон фильм. Давно хотел добить список обязательного к просмотру. Он редко смотрит на экран, улавливает фразы на английском моментами, но чаще всего, когда всё же обращает внимание, — видит пустыню. Захотелось покурить. Он не делал этого вот уже как два года, но сейчас, кажется, наступил тот самый момент. Он убирает из двадцати карточек десять штук, прячет обратно в крафтовый конверт. Оставшиеся десять он рассматривает с придирчивостью, той самой, свойственной ему, «профессиональной жестокостью». Та обычно обретает голос, Чжань бубнит себе под нос: — Слишком крупный нос, будет отвлекать… а у этого — излишняя угловатость, для Vogue не пойдет… нет, все же, лучше пусть все будут нашими… м-м. Крупные глаза, хорошо. Скулы. Отлично. М-м. Чжань забирает одну из фотографий и всматривается в черты лица парня поближе, затем переводит взгляд, отвлеченный репликой фильма. С экрана макбука на него смотрят бесконечные дюны. Величественные, в то же время плавные, их изгибы влекут к себе, хочется провести ладонью по кромке песка, заставляя тот ссыпаться золотистой пылью. Чжань представляет этого парня на их фоне. Тонкие, светлые ткани, призванные ловить ветер. Шорох пустыни, живущей по своим правилам, степенно заметающей всё, что ей не по нраву. Чжань открывает новую вкладку, фильм продолжает рассказывать свою историю, пока он подбирает цвета. Медные тона, оттенки красного, нежность персикового, глоток свежести от темной зелени, конечно же — всё, что только можно сделать с белым. И чёрный. Куда же тут без черного, хоть модели вдвойне подохнут от жары. Темные оттенки следует снимать в период рассвета, далее постепенно переодевая своих ребят все в более легкие и светлые ткани. Надо готовиться к тому, что свет будет жестким, нужно продумать множество моментов. Хотелось бы решить всё неделей, но вряд ли. У Vogue слишком объемный запрос на этот раз. Чжань не обращает внимание на время, заторможенный по отношению к реальности, ведь когда он ловит хвост вдохновения, всё остальное — глупые условности. Конечно, продюсер это мнение не разделяет, но выражается это только вздохом. А затем ещё одним. Сяо Чжань придумал «бомбический концепт», только вот делать его надо в Дубае. Кроме дюн, в его бурном воображении уже белый мрамор великой мечети (он ещё не знает, что как раз она находится в Абу-Даби, но и оттуда до пустыни — не так далеко), бесконечность небоскребов, пёстрые шатры на пустошах и самые дорогие тачки. Хорошо, что Vogue может себе это позволить. Сяо Чжань замечает — на его смартфон пришло сообщение. Юйлань пишет, что всё это всего лишь кризис и они смогут его пережить. Чжань добавляет контакт в черный список. Мужчина на экране не смог сдержать обещание, слишком поздно вернулся к той, кого любит. Мисс Кэтрин умирает в кромешной тьме. Чанша Самый большой риск, который Бенджи («на самом деле: Ли Цин, но Бенджи звучит круче, окей?») позволил себе в жизни, так это — покупка мороженого с истекшим сроком годности. Оказалось вкусным, но менеджер все равно поймал психосоматические боли в желудке. «Это всё красители и усилители вкуса, чертова любовь к киви!». Он гипнотизирует экран смартфона с лаконичным «Ван Ибо», слушая гудки в наушниках. Такси лавирует в тянучке; асфальт, бетон и стекло вокруг плавятся от жары. Бенджи вздыхает и трёт лицо, осматриваясь — до тех ебеней, где обитает Ибо, ехать ещё минут двадцать. Вичат разрывается от сообщений. Он должен достать этого парня, иначе в агентстве он больше не жилец. Сам виноват — не изъял его из базы и не позабирал карточки, когда тот решил завязать. С другой стороны — у Ван Ибо еще никогда не было такого предложения, как это. Да, платят не так уж много, всего двести баксов за сутки, но попасть на страницы такого глянца… дорогого стоит. Да и заработает он за эту неделю всё равно больше, чем батрача в своей мастерской. Главное, чтобы не оказалось, что тот за год потолстел или подурнел… хоть, вряд ли, конечно. Бенджи снова попытался найти соцсети парнишки, но обновление фотографий в его вейбо и вичате было полтора года назад. На редкость не социальный тип. Динамики такси выдают какой-то странный недо-джаз, Бенджи ловит взгляд водителя в зеркале заднего вида, уточняет: — Что? Что-то не так? — А это ты тот мужик, который в рекламе от запоров снялся? Бенджи не любит вспоминать об этом эпизоде своей жизни. Его рожа в муках потуг не так давно облепила каждую автобусную остановку. Ему нужно было оплатить аренду квартиры, так что, по великой дружбе, ему отстегнули такой вот проект. Модель, которую он нашел на это дело, отказалась в последний момент. Вот он и… спас ситуацию. — А если это так, ты скидку мне сделаешь? Водитель начинает ржать, оценивая шутку пассажира на десять из десяти. Бенджи вздыхает и снова набирает Ван Ибо, но тот, конечно же, трубку не берет. У подкатного лежака барахлило колесико. Каждый раз, когда Ибо выныривал из-под тачки, оно тарахтело и цеплялось за бетон. Звук, резкий и раздражающий, вливался в темп трека из динамиков. По ироническому стечению обстоятельств, именно под него Ибо чаще всего приходилось танцевать в клубе. Стриптиз-клубе. Тот приносил ему больший доход, чем его дневная работа, но Ибо слишком любит тачки. Да и прикрытие для семьи хорошее. Им вряд ли бы так гордились, если бы знали, что большая часть заработанного — перечислена пьяными мужиками и томно вздыхающими дамами. Не говоря о той наличке, что он выуживал из трусов и своего шлема. Да, танцевать практически голым, зато в мотоциклетном шлеме — тоже его фишка. Босс сначала посчитал это чем-то дурацким, но женский визг был ему ответом. Ибо усмехается, вспоминая вчерашний выход: в этот раз он разработал хорягу вместе с другими парнями, они сорвали нереальный куш, самый большой за всё время его танцев. Да, иногда вертелась мысль заняться всем этим «легально». Ему не единожды поступали такие предложения, начиная с танцевальных шоу, заканчивая просто контрактами на подтанцовку тех же айдолов. «А там, Ибо, глядишь — и сам таким станешь». Ещё года два назад такой подход сработал бы. Сейчас — нет. Ван Ибо уже четко определился, о чем мечтает и чего хочет, а дрочить на него и так уже дрочат. Музыка неожиданно вырубается. Ибо вставляет пробку маслосливного отверстия и с тарахтением выдвигается из-под шевроле. У колонок стоит Ли Цин. Простите, Бенджи. Ибо скорее морщится, чем улыбается, при виде старого друга: — С чем бы ты ни пришел, мой ответ — нет. Ибо уже собирается залезть под машину обратно, но Бенджи оказывается рядом, чуть ли не в два прыжка: — Ибо, подожди! Ну чего ты?! Помнишь, как я тебе помог с долгом для господина Гао? Отличная была фотосессия! — Ага, для гейской порнушки, спасибо, что я был в трусах. Но чужие рты у жопы предпочитаю хотя бы знать. Бенджи, серьезно… — Это Vogue! Ван Ибо фыркает, не веря. Он садится, смотря на менеджера снизу вверх. У того от сердца отлегло — Ван Ибо не подурнел. Конечно, у пацана уже нет той копны пергидрольных волос, и он уже не такой уж тощий, мягко говоря. Но лицо даже получше стало. Какая-то детская припухлость сошла на нет, полнота губ осталась, кожу все ещё не трогает загар, в глазах — тот самый вайб мудачества, из-за которого на этой сильной шее (Бенджи, окстись) хочется повиснуть каждой второй барышне. Нос всё такой же прямой, а ухмылка краем рта обеспечивает стояк или хотя бы короткую мысль о смене ориентации. Бог знает, что тот Сяо Чжань на тех фотокарточках увидел, но ухмылялся Ван Ибо на них именно так. Бенджи время даром не теряет, сует Ибо в руки телефон с чатом продюсера намечающейся фотосъемки. Тараторит: — Я не стер твои данные из базы, а фотокарточки твои есть у каждого фотографа глянца, я же добиваюсь своего. Говорил, надо подождать, а ты так быстро соскочил! Подумаешь, в труселях пофоткался и с бабулей в рекламе клиники от катаракты… хороший материал же был! И дефиле у тебя отлично получались, и лукбук! Ну, не важно. Тут дело на большой куш, двести баксов за сутки, а летите вы на съемки на две недели. Простая арифметика, Ван Ибо, заработаешь две тысячи восемьсот баксов чистыми. Перелёт, жилье, всё оплачивается. Еще и в глянце засветишься. В брендах, Ван Ибо! — Дышать не забывай, Бенджи, сейчас захлебнешься. Менеджер машет на него рукой, затем чуть ли не ногой топает, смотря на Ибо то ли с надеждой, то ли с возмущением. Тот наконец-то смотрит в ответ, но телефон еще не отдает: — Фотограф кто? — Какая тебе разница?! Крутой фотограф. Но странный, ладно! Я двести раз сказал, что ты не снимаешься, но… мол, на тебе весь концепт. Морда твоя ему так приглянулась, что он вдохновился на всю фотосессию, а без тебя «она так не заиграет». Мозг повыносил… — Класс. Очередная богемная маньячина с латентным синдромом… даже в живую меня не видел, а уже утвердил? Ибо листает переписку, смотрит вложения в виде «иллюстраций к концепту»: скетчи, нарисованные акварелью, на них песчаные холмы и синее небо; коллажи из кусочков пустыни, кадров из фильмов, моделей на фоне бежевого и коричневого; подбор округлых клякс цветовой палитры. А ещё список песен и кинолент. Ван Ибо не видит в нём ничего знакомого. Он выцепливает имя фотографа и говорит его вслух: «Сяо Чжань». Бенджи кивает, переминается с ноги на ногу, оборачивается на выход из мастерской, затем снова смотрит на Ван Ибо: — Ага. Вот он. Крутейший. Его все журналы зовут. Мастер своего дела. Ибо пожимает плечами, сует телефон обратно Бенджи, и наконец-то встаёт. Менеджер, как всегда, чувствует себя мелкой букашкой рядом с этим типом. Сам он стандартный мужичок — метр шестьдесят роста, силуэт пивного животика, обтянутый белой футболкой. Зато та — Laсostе. — Считай три тысячи баксов… за две недели, где всё включено… ты хоть встреться, может, твоя мордашка в живую его разочарует? Это самая хреновая и банальная манипуляция. Они оба это знают. Бенджи чуть улыбается, выдерживая тяжелый взгляд Ван Ибо. Тот говорит «ладно». Спустя минуту выясняется, что самолёт в Пекин уже через четыре часа, Ван Ибо ждёт то же такси, что и довезло к нему Бенджи, а ещё — последний уже отправил его данные для регистрации на рейс. — Ты же в документах ничего не менял? — Ли Цин, мать твою… — Всегда пожалуйста! За день до вылета в ОАЭ Студия Сяо Чжаня Ван Ибо предупреждал, что опоздает, и хоть ему ответили, что в этом нет ничего страшного, чувствовал себя неловко. По правде, он чувствовал себя так с того момента, как вышел из аэропорта Пекина. В последний раз столица его изрядно потрепала, но он старался об этом не думать. До офисного комплекса он добирается за два часа, успевает прослушать всю музыку, которая была в списке «концепта», пытаясь уловить, что фотограф вообще во всем этом видит. Съемки высокого стандарта отличаются интеллектуальной нагрузкой, видимо, либо этот Сяо Чжань такой фанат своего дела. Ибо все ещё думал о нем в рамках стереотипов, хоть и старался себя приструнить. В любом случае — это не его дело. Надо просто слушать и делать то, что говорят. Охрана пропускает его сразу же после фразы «в XZ studio». Как неосмотрительно, а может, его фотки и им показали? В лифте у Ибо включается уже собственный плейлист и он усмехается: в ремиксе трека предлагается оседлать пони. В смысле метафоры, конечно же. Ибо шепчет под нос, пока кабина лифта все ещё тянется вверх, ему нужен двадцать седьмой этаж. I'm just a bachelor, I'm looking for a partner… Someone who knows how to ride. На ресепшене уже никого, хотя всего семь часов. Ибо немного медлит, но все же проходит дальше, вытягивая наушники из ушей, и прячет те в чехол. Ибо идет по коридору, поправляя лямку сумки. Сейчас он меньше всего похож на модель, наверное. Мешковатый хип-хоп стиль, скрывающий его тело, не самый свежий вид после перелета и бессонной ночи. Ну и плевать, собственно. Устроит себе выходные в Пекине, если что, встретится со старыми знакомыми… его не слишком расстроит, если какой-то глянцевый маэстро передумает насчет его лица. Или что там того вдохновило. Ибо останавливается перед стеклянной дверью, но та, в отличие от всех остальных, не прозрачна. Черный прямоугольник с белыми иероглифами «肖战» сомнений не оставляют. Ван Ибо зачем-то прокашливается, только потом стучится, и толкает дверь. Только вот её надо было потянуть на себя. Ладно. Ибо исправляет оплошность и заглядывает внутрь. Его встречают усталой улыбкой, и просто кивают на кресло напротив. Господин Сяо занят наброском скетча. От руки, обычными разноцветными карандашами. — Садись. Есть не хочешь? Ван Ибо соврал бы, если бы ответил, что «нет», так что выбирает простое пожатие плечами. Фотограф на богему не походил. Чешет по подбородку легкую щетину, все смотрит на свой листок. Ибо садится в кресло, пристроив сумку на полу. Сяо Чжань все ещё молчит, снова принимается рисовать. Ибо немного нервничает, рука сама тянется ко рту, чтобы сгрызть заусенец, но вместо этого он сцепливает пальцы в замок, наблюдая за фотографом. Тишина. Ноль на массу. Ибо снова прочищает горло и кидает вслед: — Так… как проходит утверждение? Сяо Чжань повторяет эхом «утверждение», хмурится, затем выдает пару резких движений зеленым карандашом, снова коротко смотрит на Ибо. Тот улавливает его взгляд, это всего лишь секунда, и фокус внимания снова смещен. Чжань отвечает спустя еще парочку штрихов: — Ты уже утвержден, я же тебя выбрал. Если я… что-то делаю… хм, вот так лучше. То это значит, что я всё обдумал. Мои решения никогда не отменяются. Сейчас я выдам тебе карту-ключ от номера, это в этом же здании, ты поймешь… всё должны были уже кинуть тебе в вичат. Это должна была сделать Сюин, но у неё есть и другие дела, а я… все равно задерживался. Жду ужин, взял смелость заказать на двоих, надеюсь, тебе нравятся бургеры. Так… желтый или красный? На Ибо не смотрят, когда спрашивают. Чжань все скользит взглядом по своему листу, пальцы замерли над россыпью карандашей. Некоторые из них корректнее назвать огрызками, но каждый — любовно выточен ножом, а не точилкой. Ибо пытается представить Сяо Чжаня за подобным занятием, получается какой-то сюрреализм, как и вся ситуация. Он тянется за красным карандашом и протягивает его фотографу, чтобы тот хотя бы глянул на него опять. — Господин Сяо… посмотрите на меня нормально, тем фотографиям больше года… ваш концепт крут, но вы уверены, что я для него подхожу? Вы же меня не видели. Сяо Чжань наконец-то смотрит и длится это многим больше. Ибо даже не по себе, ведь фотограф не моргает. Он может рассмотреть даже кромку линз вокруг радужки, но взгляда не отводит. Чжань поворачивает рисунок так, чтобы Ибо его увидел и добавляет на тон ниже: — Разве? С рисунка на Ван Ибо смотрит он сам. Лист А3 позволил разместить пару его фигур в разных образах, а правую часть посвятить крупному плану его лица. Учтено всё до мелочей, даже блеклая родинка у переносицы. Сяо Чжань кивает на рисунок, мол, возьми, и продолжает: — Меня задел твой взгляд. Ты умеешь делать мёртвое лицо. — Простите? — Мёртвое, безучастное, вместе с тем — пробирающее. Так смотрели императоры, короли, божества. И это подходит пустыне. Она — мертва на каком-то древнем уровне, это то, что ждёт всех нас. Песок отвоевывает у людей, забирает даже у океана. Так что, мне нужно это. Ван Ибо ещё не определился с тем, комплимент это или нет. Если раньше он думал о Сяо Чжане как о типичном представителе глянца, то сейчас понимал, что человек перед ним, как минимум, на своём деле двинут. Это вызывает уважение, но и опасения. Ибо чуть прищуривается, откладывая рисунок. — Вам нужно, чтобы я смотрел… мертвым взглядом? Сяо Чжань улыбается чуть шире, чем до этого, и кивает, откинувшись на спинку кресла. Теперь его внимание действительно всецело принадлежит Ибо. И тот чувствует себя раздетым. На каком-то глубинном уровне, куда сильнее, чем просто голым. Чжань смотрит на него и видит нечто, что сам Ибо предпочитает не замечать. Он отводит взгляд первым, снова сцепливает руки в замок, зеркаля чужую позу. — Мне понравился плейлист. — Радует. — После фраз о древнем и мертвом, я теперь больше понимаю. Но всё равно не до конца. Сяо Чжань медленно кивает, затем пожимает плечами: — Этого достаточно. Если есть какие-то вопросы — можем обсудить. Если нет, я нарисую ещё парочку скетчей и поужинаем. Бургер не должен пропасть зря. Если напрягает — можешь просто забрать его с собой. Чжань разминает шею, затем сжимает и разжимает пальцы пару раз, снова берётся за карандаш, в этот раз простой. Ибо лаконично отвечает на всё и сразу: «Я поем здесь». Чжань снова коротко улыбается ему, и принимается заштриховывать какую-то деталь. Это был самый странный, но почему-то самый душевный ужин в жизни Ван Ибо, но он предпочитает не заострять на этом внимания. Смешно, да. Когда в номере гаснет свет, всё, о чем он думает, так это — пальцы господина Сяо, его взгляд, то, как улыбка становится усмешкой и то, как он пахнет (что-то дорогое, что-то тягучее, что-то, во что хочется зарыться лицом). Сяо Чжань ограничился не только рукопожатием на прощание, но и легким объятием. «Ох, прости, привычка. Ничего?». Ничего. Ничего, блядь, хорошего.