Любовь не платит по счетам

х х х Два года и один месяц спустя Январь, Дубай Любимый человек должен быть счастлив. Это самая главная заповедь, самое важное, что… это… Черт. Глаза давяще болят. Немудрено, Чжань провел весь день в линзах и так их не снял. Шорох со стороны постели выдает беспокойный сон Ибо, тот всегда особенно чуток после долгих перелетов. Виной ли тому начало «зрелого» возраста, ведь все ближе к тридцати, или же урон нервной системе, который тот методично культивирует в себе, увлекаясь гонками, неясно. Правда, для такого профессионала, «увлекаться» звучит оскорблением. Ван Ибо с пугающей легкостью обрел в гонках свои крылья. А в Хань Фэе — нехилого спонсора и покровителя. В большом, жестоком спорте, где жизнь играется со смертью в салочки, очень важно иметь того, кто готов вливать в тебя баснословные суммы. И такие же суммы на тебя ставить среди себе подобных. Хань Фэй, надо отдать ему должное, не воспринимал Ибо своей очередной «ловчей птицей», и ставил в приоритет его безопасность и здоровье, а не результаты. Его целью было не повысить свой статус или, смешно сказать, увеличить капитал. Его целью было порадовать Хенга, который в свою очередь хотел внести толику спокойствия в отношение Чжаня на этот счет. Самого страшного удалось избежать. Иногда Чжаня сковывал ужас от мысли, что было бы, если бы Ибо пришел в мотоспорт без надежного якоря. В лице Сяо Чжаня и его спокойного: «Риск оправдан только для спасения, а не наоборот». Чжань умеет исправно тушить чужой пожар и напоминать о приоритетах, даже когда адреналин туманит мозг и выворачивает сердце. «Ты любишь сам полёт, а не мишуру вокруг, так летай и наслаждайся». Это надо было предвидеть, но все сложилось таким очевидным образом, что поздно метаться. Никто не спорит с логикой складных конструкций, все просто принимают их удобства должным образом. Так и здесь. Сяо Чжань принял это опасное увлечение с достоинством и никогда не пытался использовать свое влияние, чтобы Ибо сошёл с пути под гнетом вины. Ему бы никогда не пришло в голову поставить Ибо перед выбором. Чжань любит его и может позаботиться лишь о себе самом в этом контексте. Он никогда не подрежет его крылья, даже если цена этому — немного умирать каждый раз, когда мотоцикл проносится по трассе так, словно мчит на реактивной тяге. И Ван Ибо никогда не поступит так с ним. А ведь мог. Тогда, в прошлом. Мог не дать закончить и не согласиться ни с одним словом, ведь всё это было чистой воды безумием. Но вот они здесь. Добровольно отказавшиеся от своих имен, погибшие в прежней жизни, ради вот этой. Новой. Сейчас он рад, что причина их свидания с пустыней никак не связана с мототреком. То, что должно было быть «распиской ради граждаства, всего-то, ничего более», превратилось в истинное чувство (очевидцы говорят, оно было таковым с самого начала, но для осознания пришлось пройти через бурю, у людей всегда так), которое теперь Ли Хенг жадно желал отпраздновать. Шуточное сообщение из прошлого превратилось в настоящее событие, которое решено было провести в сердце пустыни. И почему-то речь и все эти смущающие вещи, которые с благоговейным замиранием души слушают гости, должен был толкнуть именно Сяо Чжань. Будто бы Хенгу мало того факта, что их костюмы и все декорации были созданы лично Вэй Вэньмином, главным модельером Yiling Laozu Studio. Имечко показательное у модельера, конечно. Вэй — призрак, Вэньмин — культурный. Сколько иронии в этом сочетании знают только приближенные. Такие, как Лань Ванцзе, например. Сяо Чжань надавливает подушечками пальцев у переносицы. В голове проносится мягкий голос Хенга, ниже и тише обычного, в самое ухо: «Я никогда не просил тебя ни о чем подобном, но мне хочется, чтобы это был ты». Сяо Чжань переводит дух и комкает лист бумаги с матовой эмблемой отеля. Расхлябанный пион в когтистых лапах хищного сокола. Да, тоже его рук дело. До церемонии еще около четырех часов. С копейками. Будильник зазвонит через час, когда Дубай степенно погрузится в багрянец, провожая солнце. Но Чжань не думает, что найдет верные слова за это время. Ван Ибо ворочается снова, сипит что-то в подушку. Чжань смотрит на него где-то с минуту, затем идет снимать линзы. Вернувшись, он сразу же ложится в постель, обнимая Ибо со спины покрепче, растапливая тревогу сна живым теплом. Пустыня Руб эль Хали Амир цокает языком, и это вовсе не его привычка. Будто губка, он впитывал то, что ему нравилось от других людей, не замечая этого. Когда-то Хенг сказал, что это один из его самых полезных и опасных талантов. Назвал это ещё как-то… мимикрировать, кажется? Цоканье языка, которое должно было обозначить его легкое замешательство вместе с толикой недовольства, вызвал открытый кузов одного из грузовиков. Белоснежный корабль на мощных шинах, смотрится словно исследовательский крейсер на просторах Марса. И забит пуховыми одеялами из Новой Зеландии. Потому как плюс тридцать пять к ночи сменится на плюс пять. Гостям вряд ли понравится мёрзнуть. Бадр, водитель того самого «крейсера», подходит ближе. Амир достает ему макушкой до груди, но своим положением тот, в сравнении, выше верхушки Бурдж-Халифа. Ветер лениво хлещет их песочной пылью, но вскоре успокаивается, словно утолив любопытство. Бадр окидывает взглядом грузовики, рабочих, устанавливающих прочные каркасы будущих шатров, врывая утяжеленные концы в узкие «котлованы»; техников, в не самой удачной для пустыни одежде, которые возятся с парочкой генераторов. Кто-то устанавливает «самый важный шатер из всех» — будущую мобильную уборную. Работа кипит и выглядит слаженной, все необходимое прибывает вовремя. Не кажется, что что-то может вызвать недовольство. Пройдясь пальцами по густой бородке, Бадр сцепливает руки у живота и уточняет с паузой: — Сайиди… Что не так? Амир упирает руки в бока, затем похлопывает себя по бедрам, всё рассматривая коробки с выразительной уточкой на них. Эти экологичные и самые теплые в мире одеяла стоят целое состояние, но беспокоит не это. Амир вскидывает голову ради странного, кажется даже жалобного, взгляда. А затем выдает: — Мне нужно очень много людей, чтобы каждое одеяло засунуть в пододеяльник, Бадр. За отдельную плату. Я забыл о такой мелочи, но о каких еще я забыл? Из таких мелочей и состоит весь праздник! Я всё учел, у меня так много помощников. Всё должно быть идеально. Это мое самое важное поручение, я клянусь тебе. Сойду с ума, если что-то пойдет не так. Выстраивать целый… городок в пустыне ради одной ночи, но какой ночи! Весь месяц в заботах… Предусмотреть всё… софиты, всё для костров, эти вычурные факелы, шатры, алкоголь, вода… генераторы, Бадр. Все эти генераторы… Бадр решается на мягкое похлопывание мальца по спине. Всё же, каким бы ни было чье положение, но струсить перед таким количеством одеял может каждый. Закат близится и работать уже легче. Хорошо, что песок остывает так же быстро, как и вбирает в себя солнце. х х х Сердце пустыни находится не там, где её середина, и не там, где чудом разливается вода оазисов. Сердце этого мертвого моря явление блуждающее и сейчас обрело себя среди костров, раскиданных между пестрых шатров, во вкусе согревающего кофе и горячего вина, в мягких улыбках людей, близких настолько, что ни одна семья не сможет постичь этот особый вид связи. Это сердце пульсирует под бескрайнем атласом ночного неба, перекликаясь с мириадами звезд, смотрящими вниз душами тех, кто хотел бы быть рядом. Хенг не видел Хань Фэя уже сутки, и по правде, это самый большой срок за последний год. Ощущается это странно. Терпимо, но если была бы возможность так не делать — Хенг бы за неё ухватился. Привычка писать матери письма никуда не делась, лишь окрепла с момента её ухода. За этот короткий срок Хенг вряд ли успел сказать и четверть из того, что хотелось, но самое главное Ли Линг знала — он в порядке, он любит её и простил за всё, за что нужно было простить. Возможно с момента получения первого письма, всё то, что держало её, постепенно начало размываться. Хенг чувствует, что та ушла с легким сердцем, и это лучшее, что он мог сделать для неё. Каким бы тяжелым все ещё ни было собственное. Сейчас Хенг мысленно накидывает слова, которые сказал бы ей. Что он почти что счастлив, а значит, станет таким в итоге. Айла расчесывает его волосы нефритовым гребнем. С минуту на минуту должен объявиться господин Вэй, чтобы проконтролировать образ. Хенг был влюблен в эскиз будущего костюма с первого наброска. Никто, кроме Сяо Чжаня, не мог понять, чего он хотел. Даже он сам. Чжаню же потребовалось всего двадцать минут и набор цветных карандашей. Блестящий плотный атлас, застенчивый гладкий сатин, конечно же шифон и шелк. Все это в приглушенных оттенках любимой Хенгом киновари, превратилось в нужный образ — узкие брюки, классических верх, и длинный, струящийся шлейф, словно подхваченный ветром поток свежей крови, тонко расшитый золотыми нитями. Хенг размышлял, как сейчас выглядит Хань Фэй. Тот должен готовиться к предстоящему в шатре на другом конце их своеобразного лагеря. Их разделяет не так уж много, всего минут десять ходьбы, но увидятся они только у своеобразного «алтаря» через пару часов. Хань Фэй выбрал для себя традиционное кимоно из черного шелка, широкие складчатые брюки хакама и верхнюю куртку хаори с вышитыми древними гербами своей семьи. Хенг собирался засвидетельствовать Небу свой союз с самураем, как такое вообще можно было бы вообразить? Его всё устраивает. Сяо Чжань черной тенью пробирается в его шатер и молча забирает гребень из рук Айлы. Хенг чуть улыбается ему в отражении зеркала, и Чжань зеркалит эту улыбку в ответ. Они добрались туда, где и не думали оказаться, и обрели тех, кого были достойны, хоть и не верили в это. Песок волнами омывает шатры, пока искры костров нетерпеливо вспыхивают в ожидании действа. Во всем этом чувствовалось нечто ритуальное и древнее, под стать самой пустыне, благосклонно принявшей их в эту ночь. Ковры, одеяла, меховые накидки, чаны с вином и еда с костровищ. Ароматы сандала и шафрана, жареного миндаля и мяса, наваристых похлебок вместе с жженой древесиной и сладостью фруктов перебиваются временами тонкими нотами терпкого кофе. Тот снова и снова подливают в медные чаши. Музыка, гости и ветер затихают синхронно, когда с противоположных концов их существующего-лишь-на-ночь поселения, двое спокойно устремляются навстречу друг к другу. Сяо Чжань стоит ровно в середине их пути, и, по правде, в его голове все еще пусто. Ван Ибо сидит ближе всех, в первом ряду на пестром ковре, укутанный в одеяло и смотрит на него тем самым любящим взглядом, будто бы сам Чжань — причина всего этого, и он здесь только ради него. Разве когда-то было иначе, если подумать? Чжань откровенно зависает на этом взгляде, будто бы мир вокруг перестал существовать, если вообще был когда-то. Вся жизнь с его прошлым, все будущее с его залатанными ранами — всё это устремляется в одну точку здесь и сейчас. Чжань забывает, кто он и где он. Укутанный в черное и дымчатое, он напоминает себе древнего алхимика или жреца. Ван Ибо улыбается ему, разрушая наваждение. Жизнь заново вливается в него горячим потоком, словно вино из чана. Чжань подходит к нему, чтобы наклониться и мазнуть по губам, прикусить нижнюю, чтобы не задержаться на дольше. Под радостные смешки, он спешит обратно на свое место. Неловкая улыбка и «простите, я не сдержался» не портят момент и домашнюю атмосферу. Позже Чжань назовет этот внезапный поцелуй спасительным, ведь именно после него к нему пришли нужные слова. Когда Хенг и Фэй оказались перед ним, а затем преклонили колени перед Небом, он знал, что и как говорить. Эти двое переглядывались, словно заговорщики, а затем взялись за руки, чтобы не разомкнуть их ещё очень и очень долго. Чжань переводит взгляд с Хань Фэя на Хенга, затем коротко смотрит на Ван Ибо. Тот подмигивает ему самым нахальным образом. Настал момент для тех самых слов.

Любимый человек должен быть счастлив. И так должны думать оба. Это то, от чего стоит отталкиваться и то, к чему стоит стремиться. Мы все знаем, что это совсем не легко, но так же ни у кого нет сомнений — оно того стоит. Этой ночью… посреди всей этой ошеломительной и бескрайней пустоты… рождается новый мир.

И нам всем посчастливилось видеть момент этого творения.

Пришло время поклониться Небу, Земле и предкам, а затем друг другу.

С этой минуты, до самого конца и за его пределами — вы те, кто исследует, бережет и любит.

Гордо, чисто и открыто служит друг другу. А все мы — свидетели вашего таинства. Да будет так.

х х х — Амир не зря натаскал столько одеял, гэ. А ты сидишь на песке просто так. Чжань обнимает колени и оборачивается. Конечно же Ван Ибо нашел его, вернее, тот и не терял из виду. Просто дал пространство на время, видя, как Чжань стремится уйти подальше. Немного опасная затея, так что тот не рискнул уходить далеко. Так, оседлал бархан неподалеку, смотрит на огни костров, шум и пляску со стороны. Они будто бы в другом мире, смутно знакомом, но самое главное — абсолютно свободном. Как сказал Амир, бодрясь кофе в очередной раз, «когда ночь — Аллах спит, а значит, можно всё». Древняя арабская мудрость, которой пользуются веками. Ибо кидает одеяло на песок, второе — накидывает на Чжаня, прежде чем усесться рядом и укутать их. Чжань ждет, когда тот замрет, довольный собой, и в итоге устраивается головой на его коленях. Всё будет в песке. Тот присвоит каждый сантиметр тела, забравшись под слои одежды, мельчайшей крошкой осядет в волосах. Уже и на зубах скрипит. Никого это не волнует. Ибо зарывается пальцами в темные пряди, жесткие и густые, ерошит затылок. Чжань целует его колено поверх темного хлопка брюк. Они оба похожи на сбежавших бедуинов, потеряли где-то свои куфии, чтобы получить с восходом солнца пламенные поцелуи. Ван Ибо шепчет «мне очень понравилась твоя речь, гэ». Чжань чуть усмехается, а затем говорит тихо. С каждым словом его голос набирает полноту, затирая тень хриплости: — Мне кажется… я узнал тебя в каком-то… глубоком смысле, как только увидел на фотографии. А влюбился уже здесь. В тот день, помнишь? Когда мы приехали в пустыню. Только вдвоем. А полюбил… тогда же, но на пару часов позже. Когда ты сказал, что мне необязательно фотографировать тебя, чтобы ты остался. Так это чувствуется. Из неуверенного порыва во что-то… во что-то такое огромное… Та фраза… Это то, что я хотел услышать от тебя, но не знал этого, пока ты не сказал. И со мной-то всё понятно. А тебя… всё никак не понять. Все ещё смотрю на тебя, слышу и знаю, но все ещё иногда думаю «Небо, что он делает?» Ван Ибо не сдерживает короткого смешка, но это не звучит обидно в картине таких признаний. Ибо ценил это, ведь на самом деле Чжань не такой уж разговорчивый, обличать чувства в слова у него получается хорошо, но он не пользуется этим часто. Таким он может быть только с ним. В остальное время он выплескивает свои чувства в творчество. Будь то картины, музыка, фото, одежда или даже интерьер их домов в Милане и Берлине. Не тратит свой талант на слова. Ибо вытягивает ноги, из-за чего песок стремится по склону вниз, шурша обманчиво мягко. Что тут можно сказать? — Я узнал тебя. Влюбился в тебя. И полюбил тебя. Как только ты узнал меня и назвал мой взгляд мертвым, гэ. Так что раньше, чем ты думаешь. Потому что так я и понял, что был мертв все это время, и благодаря этому снова ожил. Благодаря тебе. Так что всё, что было дальше, я делал тут же и без тени сомнения. Это не объяснить. Просто кто-то мертв, а кто-то болезненно жив. И когда это сочетание находит друг друга — первый оживает, а из второго уходит боль. Вот как-то так я это вижу. Взять Фэя и Хенга. Разве Хань Фэй — не холодный кусок драматичного деда, в то время как Ли Хенг — болезненный, живой, колючий, огненный? А теперь посмотри на этих двоих. Вся эта церемония… я должен сказать, это было… не знаю. Как будто они божества какие. Солнце встретилось с Луной, если хочешь. Мне кажется, никто не дышал, пока ты говорил все те слова. Я так точно. Так что… не знаю, что ты не можешь во мне понять. Всё очевидно. Но вот что я не могу понять в тебе… гэ… Сяо Чжань сначала не понимает паузы, ждёт продолжения, заторможенно приподнимается, чтобы глянуть на Ван Ибо. От него можно ждать чего угодно. Ибо вскидывает брови, во всей этой лунной полутьме определить довольно сложно. Чжань подается поближе. Ибо всё не продолжает, прихватывает за шею, чтобы утянуть в поцелуй. Степенный, медленный и вдумчивый. Так они целуются всё чаще. Ибо улыбается, когда ведет губами по губам напоследок и задерживается у уголка. Шепчет: — Как ты можешь пить свой дрянной, густой черный кофе с лимоном? Такая гадость…серьезно, каждое утро, это не вредно вообще? Сяо Чжань фырчит, расплываясь в улыбке, и пихает его куда-то в грудь. — Придурок, а. Ван Ибо посмеивается и обнимает его крепче. Амир запускает фейерверк, и, честно говоря, это первый его личный запуск в жизни. Ох уж эти китайские традиции. Сноп золотых, платиновых и испепеляюще белых искр взмывает высоко в небо. Но свет звезд им никогда не перекричать. х х х

[Запись в дневнике Сяо Чжаня. Первая в Январе.

Кропотливо выписана рядом с

совместной фотографией на пленочный фотоаппарат с Ван Ибо на фоне дюн].

SONNET XVII I do not love you as if you were salt-rose, or topaz, or the arrow of carnations the fire shoots off. I love you as certain dark things are to be loved, in secret, between the shadow and the soul. I love you as the plant that never blooms but carries in itself the light of hidden flowers; thanks to your love a certain solid fragrance, risen from the earth, lives darkly in my body. I love you without knowing how, or when, or from where. I love you straightforwardly, without complexities or pride; so I love you because I know no other way than this: where I does not exist, nor you, so close that your hand on my chest is my hand, so close that your eyes close as I fall asleep. - Pablo Neruda.