Несовершенный

Тончайшие серебряные нити сплетаются в ажурную паутину в пыльном углу прямо у моих глаз. Ее форма совершенна, в ее простоте мне видится красота, не доступная пониманию профана. Мой взгляд медленно ползет по перекрестиям, и я вспоминаю прошлое, словно читаю его по этим линиям судьбы. В детстве я мечтал найти универсальный закон магии, что-то вроде золотого сечения, делающего любую магическую формулу или рецепт зелья совершенными. Проводя часы за книгами о магии, я видел наглядные действия этого закона. Наслаждаясь простотой и изяществом творений великих волшебников прошлого, я мечтал не просто создать нечто столь же выдающееся и поставить свое имя в один ряд с ними. Мои желания простирались гораздо дальше, я дерзко надеялся одной краткой формулой описать и тем самым перечеркнуть все гениальные достижения предшественников. Словно шпион, я шел по следам этого ускользающего совершенства, но оно всегда оказывалось хитрее меня. Оно пряталось в неприступных крепостях магических аксиом, куском свинца тонуло в прозрачном море алхимических формул, чтобы засверкать на его дне чистейшим золотым песком. Я начал биться над поисками универсального закона волшебства даже раньше, чем мне официально было разрешено иметь волшебную палочку. Сейчас это кажется нелепым, но я могу объяснить свою торопливость не только детской наивностью, но и предчувствием того, что времени мне отпущено совсем немного. Мое прерывистое дыхание заставляет рой мельчайших пылинок танцевать у лица причудливый танец, точно такой же, как плясала вьюга за окном в день моего рождения. До тринадцати лет я был абсолютно уверен, что помню, как появился на свет. Это обстоятельство вселяло в меня необъяснимую гордость. Иногда, застав мать в хорошем настроении, я рассказывал ей, что в день моего рождения на ней было красное платье, и спрашивал, почему она его больше не носит. Та мне либо ничего не отвечала, либо коротко приказывала оставить эти фантазии. В дни, когда родители ссорились, а я подолгу сидел между книжными шкафами, где меня никто не мог потревожить, я часто представлял, что на самом деле вовсе не их сын, а потерянный принц далекой страны, заброшенный в этот медвежий угол Англии по жребию злой судьбы. Моей настоящей матерью мне виделась какая-то испанская инфанта, влюбившаяся в бедного алхимика и вынужденная прятать свое незаконное дитя в далекой стране от гнева августейших родственников. Алхимика, конечно, жестоко и прилюдно казнили, после чего инфанта сошла с ума и с тех пор носила только алые наряды в память о пролитой крови ее возлюбленного. Это была вторая главная фантазия моего детства после открытия закона совершенства. Расстался я с ней в тот день, когда готовил доклад о влиянии лунных затмений на свойства магических зелий. Просматривая подшивки «Ежедневного пророка», я нашел сразу два опровержения этой фантазии. Газета писала, что в год моего рождения зима, как обычно, была бесснежной, и даже в нашем холодном краю снег выпал и быстро растаял только один раз – в начале февраля. В другом номере «Пророка» я увидел заметку о трагической гибели Сибил Принц, сводной сестры моей матери, которая умерла от взрыва в собственной алхимической лаборатории в год моего пятилетия. С фотографии на меня смотрела испанская инфанта моих детских грез, и я мог бы поклясться, что на ней красное платье, хотя газета была черно-белой. Уже потом, на летних каникулах, я нашел выцветшее фото в семейном альбоме: мать с сестрой, держащей меня за руку, в старом доме Принцев. Мы стоим на фоне большого французского окна, за которым крупными белыми хлопьями идет снег. С первого взгляда понятно, что я сын своей матери, а не этой гордой красавицы, в которой фамильные черты Принцев были смягчены, словно руки умелого скульптора отсекли все лишнее, явив миру еще одну грань совершенства. Сибил расцвела алой розой на семейном надгробии Принцев и, как любой экзотический гибрид, оказалась пустоцветом. Тогда я никак не мог увязать ее нелепую гибель и мое внутреннее ощущение, что сводная тетка была воплощенным идеалом, носительницей той тайны, которую я пытался разгадать. Глубокую внутреннюю связь смерти и совершенства я постиг гораздо позже. Я долго смотрел на выцветшее колдофото, словно завороженный, следя за танцем снежинок и кривой усмешкой Сибил, появлявшейся на ее лице, когда она поглядывала на Эйлин. Я научился улыбаться так же, чем доводил мать до белого каления. Мне тогда стали понятны и ее странные реакции на мои «воспоминания», и то, что она никогда не одобряла моего увлечения зельеварением. Когда мнимая тайна моего рождения оказалась лишь ошибкой в расчетах, приукрашенной детской фантазией, я еще больше сосредоточился на поиске магического совершенства. Я сделал выводы из своих прежних заблуждений и решил больше не принимать желаемое за действительное. Это было на редкость самонадеянно, ведь именно в тот год я стал поклонником Темного Лорда. *** Гарри пошел туда один. Было второе или третье мая – тогда он потерял счет датам, и хотел только одного – лечь в каком-нибудь темном углу и забыть хотя бы на пару часов все события последних дней. Голова стала как чугунная, ноги, напротив, были сделаны словно из ваты – и Гарри еле передвигал их, слоняясь по Большому залу… Он чувствовал себя разбитым, и каменные завалы на полу казались ему продолжением собственного внутреннего разрушения – душа как будто разлетелась грудой осколков, и нужно было склеивать ее, собирать по частям, учиться жить заново. Несмотря на то, что звуки битвы отгремели, казалось, уже давно, зал по-прежнему был полон народу – незнакомые люди в мантиях аврората и министерства шмыгали туда-сюда. Как-то раз в толпе Гарри приметил островерхую шляпу профессора Макгонагалл, но почти сразу же она исчезла из виду. Авроры передвигали камни, отыскивали и относили в конец зала тела погибших. Откуда-то слышался плач. Затем гул голосов перекрыл странный свист – кто-то притащил в зал здоровенный вредноскоп, тот бешено вращался в своей рамке несколько минут, но наконец затих. – Здесь чисто! – пробасили справа. На плечо Гарри легла рука. Обернувшись, он увидел перед собой Кингсли – белки его глаз покраснели от бессонной ночи. – Ты как, в порядке? – спросил он. Гарри кивнул. – Покажись врачу, обязательно. Хорошо? Гарри снова кивнул. Он хотел спросить, где Рон и Гермиона, но подскочивший к ним волшебник средних лет, судя по всему, невыразимец, гаркнул: – Повозки прибыли! И Кингсли, хлопнув Гарри по спине, умчался отдавать распоряжения. «Повозки… какие повозки?..» – недоуменно подумал Гарри, крутя головой по сторонам – и тут заметил группу людей в лимонных мантиях: неторопливо поднимая носилки, они левитировали их к выходу. Колдомедики из Мунго, ну конечно! Сейчас они заберут раненых, тех, кому еще можно помочь. А убитые – это по части аврората. Свалят всех без разбору в одну кучу – и детей, и взрослых, и Упивающихся, и фениксовцев – смерть уравнивает всех… И тут он вспомнил о Снейпе. За суматохой, царящей в Хогвартсе, едва ли кто-то думал о бывшем директоре – да никто и не знал, что Снейп был там, в Хижине. Рон и Гермиона не в счет – Рону вряд ли сейчас есть дело до чего-то, кроме собственного горя, а Гермиона, конечно, будет рядом с ним. Поэтому Гарри пошел один. И мысли его, прежде бесцельно перескакивающие с предмета на предмет, теперь как будто обрели свое пристанище. Он шел и думал о Снейпе. О воспоминаниях, которые тот отдал ему. Думал, смог бы сам Гарри любить кого-то так долго, всю свою жизнь – так, как Снейп любил его маму. Нет, у Гарри не было такого человека. Чжоу он забыл очень быстро – чувства к ней прошли, не оставив в его душе никакого следа. Когда пришлось расстаться с Джинни, он ожидал, что разлука дастся тяжело – но за этот год он редко вспоминал о ней. Ему вдруг захотелось поговорить со Снейпом, расспросить его о том, каково это – много лет держать один и тот же образ в своем сердце, быть ему верным… Какой она была – Лили Эванс? На свете больше не осталось человека, который мог бы рассказать Гарри что-то очень важное о его маме. Как обидно и глупо все получилось – оказывается, столько лет он провел рядом с тем, кто был способен воскресить воспоминания о Лили, куда более живые и настоящие, чем образ в зеркале Еиналеж. Но и этот человек больше не существовал. Гарри словно держал в руках ответ на все главные вопросы – и не заметил, как выронил его, потерял, утратил навсегда. В зале остались убитые горем люди, осталась суета, и каменные своды еще хранили отголоски битвы, но Гарри, выбравшись через пролом в стене наружу, вздохнул полной грудью и устремился вниз по косогору, не разбирая дороги. Джинсы сразу же промокли – на траве держалась роса или просто недавно прошел дождь. Земля прилипала к кедам, он вязнул в ней, словно в болоте, но упорно продолжал идти вперед. Сознание отметало половину явлений окружающего мира, но Гарри так устал, что сейчас в его голову могло пробраться что угодно – он, как бездонный колодец, вместил в себя и крики, и тишину, и смерть, и бессмертие, и неизбежность, и право выбирать. Все это накапливалось внутри, оседало тяжелой мутью. Сейчас Гарри был как никогда уязвим. И, еще не поняв этого умом, он уже сердцем чувствовал, что победа над Волдемортом – это еще не конец: к сердцу он всегда прислушивался больше. Лично для него, Гарри, было еще что-то, что следовало решить, какой-то узел в груди по-прежнему остался неразвязанным. Он не знал, откуда взялось это ощущение, но чувствовал, что это только затишье перед очередной бурей. Внутри него было нечто – не Волдеморт, не проклятие – просто то, чего он сам о себе не знал. Связующей нитью между этой тревожностью и пониманием ее причин были последний взгляд Снейпа, там, в Хижине, и прикосновение его еще теплых пальцев. Чего тот хотел, что пытался сказать? Впервые за столько лет Снейп отдавал что-то так честно и откровенно, но смерть тотчас свела на нет этот поступок, она сделала бессмысленными все перекинутые мосты, все завязывающиеся нити. В каком-то смысле Гарри считал его обманщиком – искра, которая все это время теплилась в душе Снейпа, способна была разрастись настоящим пламенем, а он много лет только и делал, что пытался ее погасить. Возможно, Гарри теперь придется заниматься тем же самым. Между тем, косогор закончился. У его подножия лежала небольшая поляна, и идти стало легче – от крутого спуска ныли колени. Гарри устремился вперед по траве, по-прежнему не тратя времени на поиски тропинки. Дракучая Ива мелко дрожала, хотя никакого ветра не было. Приблизившись, Гарри увидел, что она баюкает обожженную ветку – словно раненую руку. На появление чужака дерево, прежде агрессивное, никак не отреагировало, и Гарри без приключений проник в подземный ход. Здесь было ощутимо холоднее, чем наверху, и пахло сыростью. Гарри шел по бесконечному коридору и думал о том, что будет делать в Хижине. Краем сознания он все еще полагал, что Снейп сам подскажет ему, как быть. Гарри никогда прежде не имел дела с мертвыми. Когда притащил тело Седрика на квиддичное поле и даже когда сидел над распростершимся на земле Дамблдором – все было не то. Тогда от него не требовалось никаких действий. Он и сам уже умирал этой ночью, но по-прежнему понятия не имел, что делать с чужой смертью. Поминутно спотыкаясь и раздвигая руками древесные корни, он шел и шел вперед, пока коридор не окончился лестницей. Карабкаясь по отвесным ступеням, он уже понимал, что глупо было идти сюда в одиночку, никого не позвав помочь. Память вновь и вновь подкидывала ему картины минувшей ночи, и эту Хижину, в которую они пробрались под мантией-невидимкой, и холодный шипящий голос Волдеморта, и торопливый – Снейпа… Вот здесь все произошло. Гарри, как перед прыжком в воду, набрал в грудь воздуха и шагнул в комнату. Пусто. Он заметил пятно крови на полу – но больше ничего не указывало на то, что здесь действительно произошло жестокое и бессмысленное убийство. Тела не было. Гарри стоял и в растерянности хлопал глазами, пытаясь найти объяснение случившемуся. В Хижине было натоптано – за последнее время здесь побывало слишком много народу. Опустившись на колени, Гарри осмотрел пол, словно рассчитывал найти там разгадку. Но рассохшиеся и потемневшие от времени доски ревниво оберегали свою тайну. Правдоподобных версий было всего две: либо Снейп, когда они оставили его здесь, был все еще жив и смог уйти, либо Гермиона сообщила аврорам, что один из погибших лежит в Визжащей Хижине, и те явились сюда и забрали тело. И, наверное, все это уже не касалось Гарри – но что-то не давало покоя, и он, отругав сам себя за неутомимую потребность искать и находить проблемы, решил все же удостовериться, что, живой или мертвый, Снейп все-таки обретет покой. Еще раз осмотрев следы на полу и не найдя совершенно никаких зацепок, он поспешил обратно в школу, надеясь, что успеет застать колдомедиков, прежде чем последний обоз отправится в госпиталь.