Несовершенный

Перед моими глазами растекается большое пятно. Я скорее знаю, чем вижу, какого оно цвета. И мне вспоминается кроваво-красный закат, который встретил меня в день, когда я впервые столкнулся с гриффиндорской четверкой нос к носу. Я помню, как был повержен в неравной магической дуэли у старого дуба на берегу озера. Я лежал на пожухлой траве, парализованный заклятием Петрификус Тоталус, и думал о том, что напоминаю сейчас Ульриха Бесноватого из старого учебника по истории магии. Он привлекал меня тем, что демонстрировал свою магию магглам на ярмарочных площадях. Его вязали и тащили на костер, но, в отличие от той же Венделины Странной, он не исчезал с аутодафе, а вызывал Адский огонь, пожирающий его обидчиков. Я в красках представлял, как горят Поттер, Блэк и иже с ними. У меня было много времени для того, чтобы вообразить себя любым персонажем из прочитанных книг и придумать обидчикам любую казнь, ведь после того как они оставили меня лежать, заклятие действовало еще часа два, пока к дубу не подошли старшекурсники. Меня всегда удивляла та легкость, с которой дети обретают друзей. В этой легкости я вижу что-то животное: бродячие собаки сбиваются в стаи, а мальчишки сбиваются в банды. Надо ли говорить, что себя я никогда не считал обычным ребенком? Мое детство всегда казалось мне досадным обстоятельством, заставляющим посвящать время дурацким занятиям, вроде изучения английского правописания в муниципальной школе, вместо того чтобы искать формулу совершенства. Мародеры были не первой бандой, которой не давала покоя моя на них непохожесть. Но маггловских детей было легко напугать стихийной магией. А из этих волшебство рвалось наружу, как неправильно сваренное зелье рвется из котла первокурсника. От дома до маггловской школы была ровно миля, которую я делил на безопасные участки и места, в которых я мог наткнуться на местную шпану. Я предавался грезам о законе совершенства, пока шел вдоль витрин магазинов, возвращался к действительности, делая остановку у аптечной лавки и таращась на колбы и микстуры, расставленные на полках в одном только аптекарю известном порядке. Здесь я мог стоять часами, глядя через узкое окно, как старик Вассерман колдует над своими пробирками. Я знал, что он маггл и колдовать совсем не умеет, и что его зелья – всего лишь средства от кори и наружные притирания. Но я любовался отлаженными движениями его маленьких рук, полной сосредоточенностью на процессе, во время которого он становился почти глухим, заставляя своих посетителей до остервенения жать на прикассовый звонок. Я мечтал о том, что обрету ту же легкость в обращении с магическими зельями, и конечно, я не буду тратить время на средства от насморка и поноса – меня ждали великие дела. Как смешно сейчас вспоминать это мне, семнадцать лет варившему зелья для школьного лазарета. За аптекой начинался пустырь, и он уже был полон опасностей. Здесь когда-то вырыли котлован для строительства нового цеха фабрики, но словно забыли о своих планах, и яма стояла огороженной ржавым забором, сколько я себя помню. Вдоль него росли лебеда, амброзия и полынь – первые травы, из которых я пытался варить зелье в своем маленьком котелке, рассчитанном скорее на игру в песочнице, чем на реальную работу. Думаю, мои дальнейшие успехи в изобретении и модификации зелий стали результатом недостатка ингредиентов в раннем детстве. Я заменял лапки златоглазок тараканьими ножками, а невянущий подснежник – сон-травой, мечтая о том, что мой прирожденный талант заставит их работать, как надо. Чаще всего ничего хорошего из этого не выходило, но один раз мое экспериментальное зелье дало интересный эффект – мой отец, на котором я обычно тайно испытывал свои изделия, перестал ходить в паб и напиваться до потери сознания по воскресеньям. Он бы и дальше шел по пути исправления под моим чутким руководством, если бы не свалился с острым воспалением печени через месяц после начала «лечения». Мать тогда заподозрила меня в причастности к его болезни, и я бросил свои эксперименты на родителе, опасаясь, что меня лишат собственной лаборатории. Поиски совершенства были важнее, чем трезвость маггла, которого я тогда не считал своим настоящим отцом. Нет ничего удивительного в том, что эти великие поиски воздвигли стену между мной и окружающим миром, даже с матерью я не мог поделиться своим секретом, считая это предательством по отношению к совершенству. А я хотел начать наше с ним близкое знакомство без взаимных обид. Действие формулы совершенства виделось мне во всем, оставаясь при этом незримым, и в этом было похоже на бога, которого прихожане нашей церкви никогда не видели, но искали его промысел везде – от фурункула на спине у собаки до закрытия ткацкой фабрики. Однако, в отличие от невежественных магглов, я был уверен, что постигну великую тайну бытия на этом свете, а не после того, как над моим телом споют псалмы. Впрочем, такая перспектива не раз возникала, поскольку я был хилым, болезненным ребенком. Мать говорила, что я выжил лишь благодаря фамильному упрямству, я же считал преступлением умереть, не сделав гениального открытия. Я мечтал покрыть свое имя славой и умереть великим человеком с тысячью верных поклонников моего таланта. Я не грезил ни о какой другой власти, кроме власти над умами, порожденной искренним восхищением. Разумеется, я не собирался прославлять в веках имя маггла, чью фамилию носил по какой-то досадной случайности. Втайне я был Принц и соблюдал Статус секретности, что заставляло меня гордо держаться с остальными детьми. Это, а еще мой вечно бледный вид и частые отсутствия в школе, не улучшало отношения с одноклассниками. Иногда я им даже завидовал, ведь никакая тайна не мешала их внутреннему миру свободно общаться с внешним. Я же ощущал себя вечно закрытой дверью, ключ от которой потеряли и не думают искать. *** В Большом зале, куда Гарри вошел тем же способом, что и вышел – через зияющий пролом в стене, – было уже тихо и пустынно. На раздробленных каменных плитах блестела вода – кто-то замывал следы крови. Гарри понял, что опоздал к последнему обозу, и одновременно с этим почувствовал смертельную усталость. Он поднялся на второй этаж в ванную старост и некоторое время смотрел на себя в зеркало, не узнавая. Подтеки крови и грязи сделали его лицо почти черным. Джинсы были заляпаны землей, на рукаве свитера разошлись нитки, в волосах, торчащих в разные стороны, запутались веточки и сор. Гарри открутил краны – зашумев, в раковину хлынула вода, светлая и прозрачная. Подставив руки, Гарри некоторое время грел их, наслаждаясь теплом, и ни о чем не думал. Потом он умылся – щеки покрывала жесткая черная щетина... не мешало бы побриться... и почистить зубы... и принять душ... Нет-нет, все после. Силы были на исходе: если он сейчас не поспит хотя бы пару часов, то просто упадет. С этими мыслями он поднялся в гриффиндорскую башню. – Святой Мерлин! – охнула Полная Дама, поспешно отодвигаясь, чтобы пропустить его внутрь. – Что с тобой? Ты ранен? – Я убит, – неловко пошутил Гарри и едва не навернулся через порог. В гриффиндорской гостиной было пусто. Гарри разжег камин и подвинул поближе к огню стул, развесив на нем штаны и свитер, трансфигурировал себе плед и улегся на диван, подложив под голову несколько крохотных подушек, расшитых золотыми и алыми нитками. Диван был узким, но Гарри давно не спал в нормальной комнате, с камином. Повозившись, он устроился поудобнее и провалился в сон без сновидений. Проснулся он с тяжелой головой, зато почти совершенно отдохнувшим и очень голодным. Наспех почистив одежду от грязи, натянул штаны и свитер, прогревшиеся в тепле каминного пламени, и пошел вниз. В школе царила мертвая тишина – должно быть, всех студентов родители забрали по домам. Надо было найти Макгонагалл, но Гарри не хотел пока возобновления суеты и расспросов. Он отыскал на кухне какие-то остатки ужина и, быстро проглотив их, решил вернуться к воплощению задуманного. Сейчас путь его лежал в Мунго. Гарри помнил, как они добирались туда в прошлый раз, когда навещали мистера Уизли, поэтому мог аппарировать, не боясь ошибиться. Он не знал точно, можно ли сейчас сделать это прямо из Хогвартса, но на всякий случай решил не рисковать и отправился к южным воротам. День был пасмурным, тучи нависали над землей серыми комьями, и невозможно было определить, утро сейчас или вечер. Впрочем, это мало волновало Гарри. От школьных ворот он аппарировал прямо к витрине, за которой стоял уродливый манекен, прошел через стекло и оказался в приемной. Настенные часы показывали половину восьмого. Дежурный регистратор, увидев посетителя, вытаращил глаза. – Гарри Поттер! – воскликнул он. – Победитель Того-Кого-Нельзя-Называть! О-о, какая честь! Вам нужна помощь? – Да, помощь мне не помешает, – поморщившись от чересчур громких воплей, Гарри быстро оглянулся по сторонам – меньше всего он хотел сейчас привлекать к себе внимание. И, поскольку в приемной уже начали появляться любопытные, приложил палец к губам. Дежурный тотчас закивал с таким энтузиазмом, что едва не уронил свои очки в чашку с недопитым кофе. – Куда мне направить вас? – спросил он подобострастным полушепотом. – На что жалуетесь? – Я в порядке, – отмахнулся Гарри. – Меня интересует один человек... Бывший директор Хогвартса, профессор Снейп. Я ищу его. Не знаете, он здесь? Дежурный быстро зашелестел пергаментами. – В бумагах я его имени не вижу. Но пострадавших из Хогвартса доставляли вчера. Тут была такая суматоха, кто-то мог и не попасть в список... – принялся оправдываться он. – Записывали только тех, кто был в сознании и мог назваться. Их всех разместили на третьем этаже. Вы можете пройти по палатам, но, боюсь, это бессмысленно. Я провел здесь целый день, и в мою смену здесь не было никого похожего на мистера Снейпа. Разве что... – он вздохнул и покосился налево. Проследив за его взглядом, Гарри увидел дверь, ведущую в подвал. – Я могу посмотреть? – сглотнув, произнес он медленно. – Это... для меня важно. – Конечно-конечно, – засуетился дежурный. – А я попрошу Дженнифер еще раз сходить на третий этаж и все проверить. Профессор Снейп мог находиться под оборотным зельем в момент поступления к нам? – Вряд ли, – честно признался Гарри. – Ему было немного не до оборотного зелья. Мне кажется, он умирал, и я не уверен, что он выжил. Но если есть хотя бы какая-то надежда... – Сейчас проверим! – дежурный снова закивал, как китайский болванчик. – Спасибо, – сказал Гарри и, вызвав Люмос, отправился в подвальное помещение, где располагался больничный морг. Большая сумрачная комната с низким потолком пустовала. На полу в ряд лежали какие-то длинные свертки, и Гарри с удивлением разглядывал их некоторое время, пока не сообразил, что это такое. Тогда он подошел и, присев на корточки возле первого свертка, откинул ткань. Беллатрикс. Ее мертвое лицо еще было искажено насмешливой гримасой, но сквозь прозрачно-белую кожу проступали синие пятна. Всклокоченные волосы были похожи на паклю. Гарри было неприятно смотреть, и он снова накинул ткань, переходя к следующему свертку. Похоже, убитых складывали без разбору – следующей в ряду оказалась Тонкс. Гарри вспомнил, как впервые увидел ее. Какой она была неуклюжей и как сама смеялась над собственной неловкостью. Как все время вступала в шутливые перепалки с Хмури, от которых оба получали очевидное удовольствие. Как все время меняла цвет волос, когда сердилась или нервничала. Вот и сейчас ее волосы под влиянием последних прижизненных эмоций были ярко-рыжими на висках и затылке, а челка побелела. На неживом лице застыло какое-то высокомерное выражение, которого Гарри никогда прежде у нее не замечал. Теперь она приобрела смутное сходство со всеми Блэками разом – поджатые губы Нарциссы, заострившиеся скулы Беллы и нахмуренные брови Андромеды. Рядом с ней лежал Ремус, и Гарри, не видевший его так близко почти весь год, в каком-то отупении разглядывал поседевшие волосы Люпина и еле заметные складочки морщин на лбу и около глаз... Последний из Мародеров, последний друг отца, последняя ниточка, связывавшая Гарри с той эпохой. Он вспомнил, как Люпин учил его заклинанию Патронуса, как они вместе бродили вокруг замка и разговаривали – он думал, что Ремус знал все на свете, а вот, оказалось, что ни черта не знал. Как уберечься от смерти. Как уберечь жену. Как не оставить сиротой своего ребенка. Гарри почувствовал, что щиплет в глазах, и поднялся на ноги. Он знал, что в одном из таких мешков, конечно, лежит и Снейп. Но он не мог больше смотреть в мертвые лица людей, которые погибали рядом с ним. И потому малодушно сбежал. Поднялся наверх, где дежурный продолжал за своей конторкой перебирать какие-то бумаги. – Наверху никого, похожего на мистера Снейпа, нет, – увидав Гарри, тотчас доложил он. Тот кивнул. – Если бы вас не затруднило попросить кого-нибудь посмотреть внизу... – произнес он. – Я не смог. Эти люди... Он развел руками, не в силах подобрать слова, и дежурный, потянувшись через конторку, потрепал его по плечу. – Понимаю, – сказал он. – Я сообщу вам, если мы обнаружим кого-то, кто похож на него. Вам пришлют сову. Где вас найти? – Я буду в Хогвартсе, – сказал Гарри, прощаясь. – Вы меня очень обяжете. Сова прилетела следующим утром, незадолго до церемонии погребения. Из Мунго сообщили, что человека, похожего по описанию на Северуса Снейпа, нет ни среди живых, ни среди мертвых. Он просто исчез, словно его никогда не существовало. *** Я пытаюсь сделать глубокий вдох, и чувствую запах пыли, крови и сорных трав, бурно цветущих за разбитыми окнами Хижины. Точно так же пахло и мое раннее детство, проведенное в потасовках с уличными мальчишками на пустыре, после которых я возвращался домой с разбитыми коленками и травяными пятнами на одежде. Иногда мои обидчики отступали, получив в качестве трофеев странные нарывы по всему телу или заикание, которые убогая маггловская медицина долго не могла вылечить. Меня боялись и ненавидели, и я тоже боялся и ненавидел, обкладывая свои раны листьями подорожника и сводя грязь с одежды за мусорными баками в квартале от дома. Меня ругали за драки, из которых я выходил побежденным. И до сих пор поражение ассоциируется для меня с запахом гниющих помоев. Может, поэтому после смерти Лили я бессмысленно кружил по самым грязным местам Лондона, где гниение практически впиталось в стены домов и подворотен. Я вижу склоненное надо мной лицо. Оно так близко, что расплывается, теряя четкость черт и обретая обманчивое сходство с тем, что я не видел уже много лет. Краткая мысль вырывает меня из потока, я шепчу что-то очень важное для тех, кто остался, и снова погружаюсь в свою память. Привычная боль зашевелилась где-то в глубине души, но тут же прошла, уносясь серебряным потоком на дно стеклянной емкости. Воспоминания покидают меня и оставляют за собой лишь смешанное с горечью удовлетворение от выплаченного долга. Но и это ощущение уносится прочь, как совершенство, которое я искал когда-то.