Несовершенный

Если бы Гарри в школе больше внимания уделял истории магии, он бы знал, почему Финеас Найджелус смог получить в свое распоряжение сразу два хроноворота, и никто в министерстве даже не заметил этого. В ту пору гоблинские восстания вспыхивали так же часто, как Люмос на палочках волшебников, а в парламенте набирали силу маргиналы, тесня левых и правых радикалов и мастерски стравливая их с либерал-демократами. Блэк, который пытался заниматься параллельно и политикой, и наукой, буквально разрывался между двумя этими сферами, требовавшими его полной вовлеченности. Возможно, хроноворот здорово помог бы ему в вопросах организации своей деятельности, но Финеас Найджелус, нетерпеливый от природы, всегда бежал вперед, даже не мысля для себя перспективу возвращаться и бесконечно переигрывать уже сделанное. В конце концов его все-таки вытолкнули из политической жизни магической Британии, и он вынужден был вплотную заняться школой, так что в последние несколько лет директорствования принес Хогвартсу большую пользу. Впрочем, Стивенс, с которым они друг друга терпеть не могли, не упускал случая поддеть своего старшего коллегу рассуждениями на тему того, что школа – не парламент, и здесь требуются действия, а не пустопорожние разговоры. С хроноворотом или без, Блэк прожил свою жизнь так, как считал нужным и правильным. Как и все люди, он допускал ошибки, но не жалел о них. Поэтому его собственный хроноворот остался нереализованной возможностью, мертвым грузом лежать в ящике стола в кабинете. Но, как любой магический артефакт, этот хроноворот накапливал в себе потенциал, создавая в ноосфере ментальные вихри и стягивая события таким образом, чтобы однажды выполнить свое предназначение и пропустить через себя ток времени. *** Один поступок цепляет за собой другой, мир соткан из причин и следствий. Сознательно или бессознательно, мы каждый день создаем реальность такой, какая она есть. Действие или бездействие есть поступок, и из них, как дом из кирпичиков, складывается мироздание. Так слова, выкрикнутые в пылу обиды и бессильной злости, могут навсегда лишить тебя близкого друга. Так пророчество, произнесенное однажды осенним вечером в маленьком грязном трактире, может оставить его героя сиротой. Так забывчивость одного человека может через много лет сыграть свою роль и спасти жизнь другому. Разрозненные факты подобны крошечным элементам большого узора, и, чтобы увидеть его целиком, нужно быть по-настоящему великим человеком. Мало кому удается достигнуть истинного величия – путь человеческий подобен узкой тропе над пропастью ошибок и слабостей. Иногда явления нашей жизни, словно персонажи комедии масок, притворяются друг другом. Любовь и похоть, дружба и ненависть, мужество и отчаяние… Как часто они идут рядом, сплетаются так тесно, что не различишь, где лицо и где маска. Иногда они и вовсе не могут существовать один без другого. Это и неудивительно: чистые эмоции существуют только в форме статей на страницах толковых словарей, как чистые краски можно увидеть лишь на палитре художника. В действительности же мир пестр и разнообразен. Каждый день внутри нас на невидимых весах соизмеряется все, что мы встречаем на своем пути. Каждый миг мы делаем выбор – выбирая дорогу, по которой пойти, выбирая место, куда направиться, выбирая слова – или не выбирая их, выбирая образ мыслей, свободу или ее иллюзию, движение или покой… Выбирая людей, которых впускаем в свое сердце, чтобы оставить там навсегда – так, что даже много лет спустя их присутствие в нашей жизни оказывает незримое влияние на то, что мы будем выбирать завтра. Что подвигло Гарри на поиски Снейпа? Что послужило первым импульсом и что стало причиной? Не таилась ли во всем этом некая закономерность, вырастающая из событий, произошедших еще до появления Гарри на свет? Девочка, приникшая лбом к аптечной витрине, дерзкие мальчишки в купе Хогвартс-экспресса, гадкая сцена на берегу озера, блуждание под оборотным зельем по ночному городу… Вечно ускользающее совершенство – невозможность отыскать в реальной жизни ни абсолютную любовь, ни абсолютную ненависть. В своих изысканиях Снейп сплетал сети – и Гарри попался, но не для того, чтобы стать очередным объектом для умозрительных дезинтеграций. Гарри был живым воплощением и доказательством того, что мир хорош не тремя чистыми красками, а изобилием и разнообразием оттенков. Но, что естественно, он не мог сам о себе знать ничего подобного – пестрота и разнообразие мира просто существовали в нем, как существуют они в любом человеке, чья воля сильна, а помыслы - чисты. Прежде Гарри редко всерьез задумывался, зачем ввязывается в ту или иную авантюру – почему именно он должен защитить Философский камень, победить Василиска и спасти Джинни Уизли, и пройти через множество других захватывающих, но совсем не подходящих его возрасту опасностей. И даже если бы Пророчества не существовало, он все равно делал бы то, что делал – потому что обладать информацией – это всё равно что быть причастным. Он просто не мог иначе – не мог закрыть глаза и пройти мимо, зная, что Волдеморт охотится за Философским камнем, или что Василиск утащил Джинни в Тайную комнату, или что Снейп умер на полу Визжащей хижины, не получив вовремя помощь. Правда, со Снейпом все было немного сложнее, чем в любой другой ситуации. Гарри никогда не хотел обладать Философским камнем, или прославиться победой над Василиском, или сделать семью Уизли своими должниками за спасение их дочери. В историю со Снейпом же незаметно проник какой-то глубоко личный мотив, хотя Гарри пока не спешил в этом себе откровенно признаться. Началось всё, конечно, с воспоминаний. Помимо необходимых для продолжения войны разговоров с Альбусом, Снейп зачем-то отдал Гарри историю о сокровенном, то, что обычно хранится в самых потайных ящиках души и памяти. Едва ли он поступил бы так, будь Гарри ему совершенно безразличен. Поделившись тем, что было дорого им обоим, он как будто признавал их внутренне сходство. По крайней мере, о самом себе Гарри точно знал, что мог бы отдать такие воспоминания только самым близким людям. Это откровенное признание от столь закрытого человека, как Снейп, неожиданно оказалось очень важным. И потому, с учащенно бьющимся сердцем, Гарри спешил по площади Гриммо к дому номер двенадцать, по привычке повторял про себя список заклинаний, необходимых для спасения тех, кто подвергся нападению гигантской змеи. *** В города весна всегда приходит раньше – на площади Гриммо было уже совсем сухо и как-то празднично: из раскрытых окон доносилась музыка, в кадках на подоконниках распустились цветы. С тех пор, как дом Сириуса перестал быть безопасным, Гарри как-то совершенно выбросил его из памяти – как и все, что мешало, отвлекало и тяготило. Он никогда в своих мыслях не связывал крестного и его дом, и потому тоска по Сириусу не рождала в нем визуальных образов, связанных с площадью Гриммо. Вот и теперь Гарри толкала на визит сюда необходимость, не подкрепленная никакой душевной привязанностью. Снова ходить по этим коридорам, подниматься по этим лестницам, вспоминая то время, когда дом на некоторое время стал по-настоящему жилым, как Орден собирался там на свои заседания, как Фред и Джордж аппарировали из комнаты в комнату, пугая мать неожиданными появлениями и исчезновениями, как все они, стоя плечом к плечу на площадке второго этажа, с помощью удлинителей ушей подслушивали разговоры о войне, которые взрослые вели за закрытыми дверьми на кухне... Нет, сейчас думать обо всем этом было невыносимо. Прошлое никак не хотело уходить, оно все еще тенью следовало за Гарри, наступало на пятки. И потому он так спешил подняться по щербатым ступенькам, прошептать отворяющее заклинание, открыть дверь и переступить через не самый гостеприимный в его жизни порог. В доме было тихо, только где-то в глубине тикали заведенные рукой заботливого Кричера часы. Портреты на стенах дремали, облокотившись на свои рамы так, словно те были пуховыми подушками. Гарри никогда не спрашивал у Сириуса, кто изображен на этих полотнах, а теперь уже и не спросит. Вызвав Люмос, чтобы случайно не растянуться на полу в темноте, Гарри успел сделать всего несколько шагов, как ближайший к нему портрет – один из бесчисленных напыщенных предков Сириуса, – поднял крик: – Безобразие! Что такое? – Тихо, успокойтесь, это всего лишь я, – попытался было утихомирить его Гарри, касаясь рамы. Но не тут-то было. Представитель рода Блэков продолжал вопить и ругаться, судорожно ощупывая карманы на предмет вероятной кражи особо дорогих его сердцу безделушек. Следом за ним начали просыпаться и остальные. – Неслыханная дерзость! – Нигде нет покоя! – Кто их учил так себя вести? – Он схватил меня за раму! Мою прекрасную раму! Грязными руками! Он мог оставить там отпечатки! – надрывался первый. Он явно столько времени провисел здесь в тишине, что соскучился по вниманию. – Взгляните, взгляните! – Перестаньте, пожалуйста! – вспоминая, как Молли уговаривала их когда-то, Гарри тоже забегал от одного Блэка к другому. – Я никого не хотел обидеть! Больше всего он боялся, что эти вопли пробудят ото сна главное лихо дома на площади Гриммо – портрет Вальбурги. – Кричер! – сдавшись, позвал Гарри. – Ты мне нужен! Иди сюда! В воздухе позади него раздался негромкий хлопок. Сморщенный домовой эльф, теребя край замызганной наволочки, снизу вверх уставился на Гарри. – Хозяин господин Гарри Поттер звал Кричера, – проскрипел он. – Мне нужна твоя помощь! – стараясь перекричать портреты, сообщил Гарри. – Я ищу хроноворот. Портреты тотчас притихли и стали вслушиваться в разговор, но Гарри не было до них никакого дела – вряд ли они способны были ему как-то навредить. Кричер тоже стушевался и прижал уши к голове. – Хроноворот? Для чего хозяину господину Гарри Поттеру хроноворот? – забормотал он с таким подозрением, будто Гарри попросил у него пистолет и колдофото министра магии. – Я должен вернуться в прошлое, чтобы спасти одного человека, – разъяснил Гарри, стараясь быть терпеливым и вежливым. – Я точно знаю, что в этом доме был хроноворот. Финеас Найджелус Блэк сказал мне об этом, – он обернулся к портрету, но рама хитреца Финеаса пустовала. Кричер отступил и помотал головой. – Злые люди, грязнокровки, все украли, все унесли из дома, Мундунгус перевернул всю кладовку Кричера вверх дном, – снова, как год назад, начал стенать домовой эльф. – Постой, постой… Хроноворот был спрятан в кабинете на втором этаже, в ящике стола, – перебил его Гарри. – Там тоже побывали воры? Кричер, принявшийся было лить слезы, тотчас оживился. – В старый кабинет хозяина никто не входил. Кричер запер его и заколдовал дверь, чтобы никто, кроме Кричера, не мог войти туда и украсть хозяйские бумаги, – ответил он с гордостью. – Значит, у нас есть надежда! – обрадовался Гарри. – Возьми ключ от стола и иди, принеси мне хроноворот. Кричер, поклонившись, исчез. Портреты снова начали шуметь и браниться, но уже как-то робко и неуверенно. Тем более что вскоре Гарри стало не до них – домовой эльф возвратился, благоговейно удерживая за цепочку массивный медальон. – Вот то, что было в ящике стола, хозяин господин Гарри Поттер, – пробормотал он, удерживая медальон на некотором отдалении от себя, словно боялся, что тот начнет вытворять какие-нибудь фокусы. – То, что нужно! – Гарри взял медальон и откинул крышку. Несмотря на то, что с внешней стороны золото потускнело от времени, внутри прибор выглядел как новый. Он больше семидесяти лет пролежал в этом доме без дела, но что такое семьдесят лет для хроноворота? Несколько поворотов колеса. Взвесив его на ладони, Гарри задумался. Куда теперь ему следует отправиться? В Визжащую Хижину? В Хогвартс? В Запретный лес? Искать ли ему Снейпа, или дожидаться его возле Дракучей Ивы? Испытывая совершеннейшую растерянность, он разглядывал механизм, готовый забросить его в любое время и любое пространство, и сам себе удивлялся – как же он не продумал сразу все детали? Что будет, если он промахнется, ошибется в расчетах, снова опоздает? Он поднял голову и беспомощно посмотрел на Кричера, который с вопросительным видом стоял около него, ожидая дальнейших приказаний. Некоторое время они играли в гляделки, пока из кухни не послышался шум. Гарри с изумлением увидел, как дверь медленно отворяется и в освещенном проеме возникает знакомая фигура в черной мантии. Едва не выронив хроноворот, Гарри, будто зачарованный, наблюдал, как Снейп подходит ближе. Он еще успел подумать, что это какое-то колдовство, чары – наподобие тех, что прошлым летом ставил на входную дверь Хмури, – когда Снейп преодолел разделявшее их расстояние. Щетина на его впалых щеках, темные круги под глазами и бинтовая повязка на горле свидетельствовали против призрачной природы бывшего директора – для морока он чересчур плохо выглядел. В воцарившейся тишине, той самой, которая бывает только в ночных кошмарах, и которую никогда нигде не найти при свете дня, неожиданно громко хрустнул бумажный пакет, который Снейп сжимал в руках. Гарри бросил на него взгляд и с изумлением увидел логотип маггловскогго Макдональдса. Пожалуй, за семнадцать лет насыщенной событиями жизни это было одно из самых ярких впечатлений – умерший у него на глазах, исчезнувший и каким-то волшебным образом воскресший Северус Снейп – в коридоре дома на площади Гриммо, с пакетом маггловского фастфуда. Снейп, словно прочитав его мысли, сделал еще один крохотный шаг вперед, и уголок его губ дрогнул, словно в сдерживаемой улыбке. Гарри в нос ударил запах лекарственных зелий, смешанный с чем-то из пакета Снейпа, кажется, с чизбургерами и картошкой фри. И тут же весь живой и цветной мир в своем разнообразии хлынул в его душу, как горная река с подтопленных солнцем вершин. *** Я открываю глаза и вижу, что нахожусь в смутно знакомой комнате. И хотя здесь довольно чисто, с первого взгляда бросается в глаза, что дом этот давно заброшен. Выцветшие гобелены еще хранят в себе память о своей баснословной цене, торчащие из них золотые нити обиженно свисают в местах, где драгоценную ткань поела моль. Сквозь высокие стрельчатые окна в комнату просачивается дневной свет, заставляя кружащуюся в воздухе пыль сверкать золотым песком в потоке солнечных лучей. Ко мне приходит воспоминание о том, как я умирал и плыл в потоке моей памяти, как отдаленно чувствовал чье-то присутствие, чей-то голос нашептывал мне какие-то добрые слова. И сейчас я почему-то оказываюсь жив – благодаря человеку, которого я безнадежно любил последние годы своей жизни. В моей памяти вспыхивают отдельные моменты пробуждений. Вот я вижу склонившееся надо мной лицо с испуганными зелеными глазами, вот моей щеки касаются его теплые сухие пальцы. А в следующий момент я протягиваю к нему руку, дотрагиваюсь до его красных губ, и он не пытается мне мешать. Напротив, на его лице видна радость, словно мое пробуждение очень важно для него. И даже когда я впадал в моменты беспамятства, он был рядом, и, чувствуя его тепло, мне хотелось вернуться к жизни. Вероятно, у меня была лихорадка, поскольку Поттер разжигал камин и постоянно укрывал мое тело пледом. Самому ему было жарко, и в какую-то минуту пробуждения я увидел, как он сидит напротив горящего камина в одних джинсах, без майки и рассеянно смотрит на меня. Я наблюдал за ним из-под опущенных ресниц, любовался игрой света на его мальчишеском теле и каким-то немного наивным взглядом. Поттер был абсолютно расслаблен, и на его лице я впервые за все эти годы увидел безмятежность. Именно по этому выражению я понял, что над ним больше не довлеет угроза Темного Лорда, что тот сам пал под силой его совершенства и больше не вернется никогда. Осознание этого факта успокоило меня. Значит, мы оба все сделали правильно. Когда я понял, что Альбус хочет отдать Гарри на заклание этому безумцу, во мне поднялась такая волна возмущения, что я был готов убить директора прямо в его кабинете. В ту секунду я даже не боялся выдать ему свои истинные чувства к Поттеру, хотя сейчас меня бы не удивило, что Дамблдор все о них знал. Альбус вообще знал гораздо больше, чем это показывал, и многие его поступки наводили меня на мысль, что у него такие же проблемы с пониманием морали, как и у меня. Я знаю, что для Гарри он был безусловным авторитетом, и, надеюсь, тот никогда не узнает даже то малое, что я мог рассказать о директоре и его манере вести дела. Впрочем, кое-чем мне пришлось с Поттером поделиться, причем не все из того, что я передал ему в виде воспоминаний, действительно было так уж необходимо для великого дела. Просто, умирая, я хотел стать в его глазах хоть немного чище, чем ему представлялось по сумме поступков, свидетелем которых он был. Будь я равнодушен к Гарри, мне было бы абсолютно все равно, что он подумает. И уж тем более я не стал бы делиться с ним воспоминаниями моего несчастного и одинокого детства. Просто на пороге смерти мое сердце больше не могло носить броню и скрывать свои чувства. Я хотел, чтобы Поттер понял, что во мне не было ненависти к нему и его родителям, и что даже став причиной их гибели, я сделал все, чтобы защитить их сына от любой опасности. И эта моя предсмертная сентиментальность толкнула Гарри на попытку спасти мою жизнь. Раньше я никогда бы не подумал, что моя слабость окажет мне столь большую услугу. Пока я размышлял об этом, Поттер закрыл глаза и, похоже, слегка задремал. Вновь приобретенная безмятежность сделала его лицо похожим сразу на обоих родителей, но в особенности на Лили. Мир, в котором она существовала, наполняли прекрасные чувства и светлые помыслы. И мне всегда казалось, что они не были порождением какой-то глупой наивности или стремления приукрасить действительность. Просто Лили изначально была рождена для света, и вся ее короткая жизнь прошла под его теплым сиянием. Гарри же все детство существовал под гнетом трагедии, унесшей жизни его родителей. Именно поэтому я не увидел в нем печати совершенства, когда встретил впервые. Но он все-таки был сыном своей матери, и теперь, когда кошмар, терзавший его всю жизнь, закончился, Поттер вернулся к своему естественному состоянию. Его цельная душа никогда не принадлежала к миру тени, и как только туча, закрывающая ему солнце, исчезла, он вновь стал тем, кем был изначально. Его натура обладала великой силой и гибкостью, поэтому трагедии, преследовавшие его, не оставили грубых следов на его душе. В отличие от меня, с раннего детства ведущего счет обидам и разочарованиям, он передвигался по жизни, ориентируясь только на светлые полосы. Годы неприязни, даже ненависти ко мне перестали для него что-то значить, когда Поттер узнал то немногое о моем прошлом, что я мог ему показать. Было что-то бесконечно трогательное и в то же время надежное в той уверенности, с которой он принял новый для него образ своего самого нелюбимого учителя. И в этом Гарри был очень похож на Лили, которая обладала даром переводить мои грязные мысли и чувства на светлый язык своего восприятия жизни. Мое черное и его белое настолько соответствовали друг другу, что мне в голову закралась страшная мысль, а не бред ли это моего ума, привыкшего к строгим пропорциям и завиральным идеям, наподобие универсального закона магии? Может, я до сих пор лежу там, в Визжащей Хижине, и умирающий разум подкидывает моему бедному сердцу эти сладкие фантазии о спасении, как усталая хозяйка кидает кость с остатками мяса голодному псу? И в ужасе от этой мысли я издаю слабый стон, который привлекает внимание Поттера, выводя его из дремы. Он весь подается ко мне, касается моих ледяных ладоней своими теплыми руками. – Вы живы, профессор. Вы в безопасности, – слышу я его жаркий шепот, и мое сердце сжимается. Мне хочется, чтобы это мгновение длилось вечно, чтобы Гарри был рядом и говорил мне что-то приятное и согревающее. – Не уходи, не уходи, – шепчу я в ответ, и мне почему-то совсем не стыдно перед ним за свою слабость. Поттер поправляет на мне плед и обнимает, отчего холод внутри меня начинает таять, и я снова впадаю в полусон. Это последнее воспоминание наполняет меня желанием жить и в то же время какой-то смутной тревогой, словно бы я не до конца уверен, что это все происходило на самом деле. Я смотрю на выцветшие плакаты и фотографии, детали обстановки и понимаю, что был здесь раньше. Я кривлю спекшиеся губы в усмешке от осознания того, что лежу в кровати Сириуса Блэка. Все-таки жизни присуща какая-то особенная ирония в том, как она тасует карты человеческих судеб. Я был любовником Блэка, как бы я в юности ни бегал от осознания этого, факт остается фактом. Но никогда он не впускал меня в свой дом, как я не думал приглашать его в свой. Наши отношения прошли на периферии наших судеб, тем не менее, мы неплохо понимали друг друга. Но это никак не сказалось на перспективе наших отношений, при любом раскладе я и Блэк никогда бы не стали по-настоящему близки, ведь между нами не было любви, мы мечтали совсем о других людях. Я слышу шорох на лестнице, дверь в комнату открывается и на пороге появляется Поттер. В его руках – бумажный пакет, от которого несет картофелем и горелым маслом. – Полквартала обошел, а оказывается, это дурацкое кафе было за углом. Просто надо было идти в другую сторону, – радостно сообщает мне Гарри и смотрит на странные часы, которые он постоянно носит у себя на шее. – Разве Кричер плохо готовит? – пытаюсь сказать я, но из моего разорванного горла вместо нормальных слов вырывается какое-то карканье. Раньше я часто читал в мыслях Гарри, что похож на ворону. Теперь это сходство стало еще больше. – Дело не в этом. Просто я видел такой пакет у вас в руках, – говорит мне Поттер и подает мантию, заботливо вычищенную его домовым эльфом. – Времени осталось очень мало. Я не совсем понимаю, к чему он клонит, но меня все больше удивляет его решимость спасти мою жизнь. Если бы он знал, сколько ночей я провел в безумных мечтах о его теле, об обладании им, то, думаю, даже не помышлял бы о подобном. Что если признаться Поттеру прямо сейчас и увидеть уже знакомое мне выражение презрения на его лице? Но когда он так близко, у меня перехватывает дыхание, и я ничего не говорю, молча позволяю ему помочь мне одеться и встать на ноги. Поттер явно нервничает, но не потому, что находится рядом со мной, – он не уверен в том, что все пойдет так, как он задумал. – У нас всего пять минут, профессор, – Гарри тянет меня к двери. – Когда вы увидите меня рядом с Кричером, просто скажите: «Заводи». Понятно? Он несет какую-то чушь, но тепло его ладони, лихорадочный блеск в ясных зеленых глазах парализуют мой разум, и я подчиняюсь ему. На слабых ногах медленно спускаюсь по лестнице, мои движения неловки, но Поттер чувствует каждый момент, когда я могу упасть. Он доводит меня до кухни, ставит пакет с изображением золотых ворот на стол и нервно поглядывает на свои странные часы. Я слышу шум шагов в прихожей, инстинктивно поворачиваюсь на звук, и тут ладонь Поттера накрывает мой рот. Гарри осторожно отводит меня от двери, за которой я слышу какую-то возню и гомон портретов на стенах в коридоре. Его тело так близко, что заставляет мое сердце трепетать. А потом раздается голос Поттера из прихожей, и мои глаза расширяются от изумления. Я поворачиваюсь и смотрю на Гарри, стоящего рядом со мной. Он пытается мне что-то объяснить без слов, протягивая мне свои часы, в которых я узнаю хроноворот. Проходит, кажется, вечность, прежде чем я складываю все данные, чтобы понять суть происходящего. В это время весь дом накрывает звенящая тишина, и Поттер, стоящий рядом, вручает мне пакет с золотыми воротами и подталкивает в сторону дверного проема. В прихожей стоят Кричер и Поттер с теми же странными часами в руках. Я физически чувствую, что мое время на исходе, и от меня сейчас зависит, буду я жить или растаю в небытии, как не наступившее для этого Гарри будущее. В детстве я искал закон совершенства, и эти поиски завели меня в лабиринт обмана и бесконечного раскаяния. Всю вторую половину жизни я потратил на то, чтобы исправить неисправимое. Умирая на полу Визжащей Хижины, я шел на смерть, потому что не видел смысла в мире без Гарри Поттера. А теперь я стою перед ним, каким-то чудом оставшемся в живых, и думаю, достоин ли я всех его усилий, будет ли место мне рядом с этим воплощенным совершенством? Мои губы кривятся в горькой усмешке, я знаю ответ. И я смотрю на бесконечно удивленное и растерянное лицо Поттера и мысленно прощаюсь с ним навсегда. Моего слуха достигает шорох, доносящийся из кухни. Там, за моей спиной, другой Гарри, который проделал весь этот путь, отчаянно ждет, когда я скажу это дурацкое слово. И мне становится стыдно от своей неблагодарности к этому мальчику, который пошел на все ради спасения такого проклятого человека, как я. Звук сам собой слетает с моих губ, и в то же мгновение поспешно, словно от испуга, Поттер, стоящий передо мной, поворачивает колесо хроноворота. Конец Примечания: * – У. Блейк, пер. С. Маршака ** – У. Блейк, пер. С. Маршака