Сливовое вино, любовь и капелька удачи

Ибо не знает, спит он или бодрствует, но реальность вокруг зыбкая и хрупкая, готовая рассыпаться стеклянной крошкой, если он будет неаккуратен. И от этого становится так страшно, что ледяной ужас хватает за горло и больше не отпускает. А еще там - они. Ибо не знает, что это за твари, не видел черты лиц, но знает, что они хотят отобрать сферу и сожрать цветы, ведь они питаются чужими разбитыми мечтами. В этом пустом городе от них нет спасения - если учуяли, значит, обязательно найдут. Ван Ибо скрывается два дня и три ночи, ища приюта в заброшенных домах, что продуваются всеми ветрами; подвалах, где воняет плесенью и затхлостью. Сворачивается калачиком за какими-то ящиками или накрывается с головой найденной ветошью, и старается не дышать. За хлипкими стенами, что скрипят и потрескивают, бродят они. Твари с пепельной кожей и черными провалами вместо ртов. У них длинные руки, на которых сверкают алмазные когти, у них двенадцать глаз. Пепельные твари знают, что он рядом, а когда найдут - ему конец. Сферу он прижимает к себе, к самому сердцу, чувствуя ее ободряюще тепло в ладонях, но совсем не помнит, почему она так важна. Знает только, что если отпустит хоть на секунду, этот кошмар не закончится никогда. Ибо зажмуривает глаза до ярких вспышек под веками и тихо выдыхает: он будет защищать сферу, даже ценой своей жизни. До последней капли крови, если потребуется. Но у плохих снов, даже самых жутких и липких наощупь, есть лишь одно хорошее свойство. Они рано или поздно заканчиваются. Ибо вслушивается в шаги за стенами, в завывание ветра и пепельных тварей, а затем звуки сливаются в монотонный белый шум. Тяжелые веки опускаются, тело наливается свинцом. Он так устал, что даже если пепельные твари ворвутся в его хлипкое убежище, он не сможет пошевелиться, чтобы дать отпор. Ван Ибо засыпает, дрожа от холода и сырости, под заунывную песню ветра. В этом пустом и сером городе всегда поздняя осень, а для весны тут нет места. И просыпается в чужой кровати. Открывает глаза, все еще чувствуя себя невыносимо усталым, выжатым досуха, и выдыхает с облегчением. Все-таки, сон. Кошмар, после которого во рту остается кислый привкус, а сердце заходится пугливым стуком. Но чем дольше Ибо смотрит в темноту, тем спокойнее бьется пульс, тем тише его дыхание. Темнота убаюкивает, смывает воспоминания о старом доме, холодном сквозняке и безграничном ужасе, который нападал, едва на пустой улице появлялась чужая тень. В этой комнате тоже есть тени, пляшут на белом потолке. Изломанные, затейливые, но уютные. Ибо наблюдает за их игрой в салки несколько минут, пока его навылет не пронзает невидимой стрелой - сфера! Он подскакивает на кровати, и все тело разом сводит мучительной судорогой. Сдержать болезненный, тихий стон не выходит. Неизвестно, что было в том пузырьке, после которого он видел такие реальные сны, но почти тут же Ибо вспыхивает лихорадкой - сотрясается от крупной дрожи, холодный пот застилает глаза. Оглядывается вокруг себя, и на одну проблему становится меньше - сфера рядом. Лежит на соседней подушке в самой сердцевине, а мягкие лепестки цветов подсвечены розовым. В этом нет ничего удивительного - они не первый день наполняются силой его желания двигаться вперед, и начинают менять цвет. Дрожащими пальцами Ибо обхватывает сферу, прижимая к груди. Сворачивается калачиком под теплым одеялом, как делал в своем кошмаре, и думает. Точнее, пытается думать. Обстоятельно осмыслить тот факт, что он проснулся в чужой кровати, страшно. От подушки пахнет морской солью и полевыми травами, и он знает, чей это запах. Сердце, такое горячее в груди, наполняется кровью, глухо стучит о ребра, пока Ибо пытается себя убедить, что это совсем не то, о чем он думает. Вся квартира и так пропитана этим ароматом, Ибо ощущает его постоянно, но сейчас он особенно острый. Запах чужого парфюма окутывает плотным облаком, от которого никуда не деться - тело еще слишком слабо, чтобы выбраться из простыней и сползти с кровати. Сбежать. Ибо тихо стонет и крепче вжимается лицом в подушку, сходя с ума от собственного нахальства. Если Сяо Чжань, который заботливо отнес его в собственную постель, узнает, какие мысли одолевают Ван Ибо при пробуждении… Как быстро он укажет на дверь? Но удержаться просто невозможно - все печати самоконтроля срывает напрочь, Ибо больше не в силах отрицать желание, которое бежит по венам. Тело слабо, но откликается живо. Ибо стыдно: стыдно, когда он кладет ладонь на пах, чувствуя, как пульсирует кровь; стыдно, когда тянет язычок молнии вниз, прикусывая губу; стыдно, но до головокружения хорошо, когда он прикасается к себе через тонкую преграду белья. Только губы приходится закусывать до металлического привкуса во рту, чтобы слишком громкие звуки не привлекали лишнего внимания. Он гладит себя, прислушиваясь к ощущениям и сходя с ума от того, как реагирует собственное тело. Он никогда не был так чувствителен: дрожь проходит волна за волной, по позвоночнику бежит колкое, приятное электричество. Ибо обхватывает себя через ткань, задыхаясь от духоты под одеялом, а затем слышит, как поворачивается дверная ручка. - Очнулся? - приглушенный голос пробивается к нему через одеяло, и щеки тут же вспыхивают жаром. Сяо Чжань. Он отдергивает руки, торопливо поправляя одежду, сбившуюся во время беспокойного сна, и пугливо высовывает голову. - Чжань-гэ? - голос осип, Ван Ибо звучит как больной ангиной. И варится в котле, полном обжигающего стыда. - Сколько времени? Сяо Чжань даже не замечает, что Ибо старательно не смотрит ему в глаза. Подходит ближе, усаживаясь на край постели, прикасается прохладной ладонью к горящему лбу. Тело вновь наполняется истомой, Ибо прикусывает губу, чувствуя знакомую, привычную боль от ранок на нежной кожице. У него вечно обветренные, искусанные губы. - Три пополуночи. Твоя мама думает, что ты остался у друзей, за это не переживай. Из приоткрытой двери льется медовый, теплый свет торшера - отсюда Ибо может видеть спинку дивана и кошку, которая беззаботно дремлет на подушке. Орешек совершенно безмятежна, хотя в этом доме она лучше всех чувствует опасность. Значит, ему ничего не грозит, все давно миновало. Ван Ибо купается в незнакомом чувстве уюта и спокойствия, и совсем не хочет, чтобы оно испарялось. Он жмурится, позволяя силуэту Сяо Чжаня перед глазами расплыться чернильным пятном с оранжевыми всполохами, и вздыхает умиротворенно. - Прости, это моя вина, - говорит Чжань-гэ совершенно убитым тоном, в котором столько отчаяния, что становится не по себе. - Я должен был предупредить тебя, что желчь василиска опасна. Три капли придадут зелью силы, целый пузырек - убьет того, кто это зелье варит. Ты вдохнул испарения, а они порождают мучительные кошмары. Что тебе снилось? Ибо открывает рот, чтобы рассказать, но из горла не вырывается ни единого слова. Только полузадушенный всхлип. Воспоминания накатывают, прижимают к постели, оживая в памяти уродливыми телами пепельных тварей, стылым холодом заброшенного города, где никогда не бывает солнца. Но Сяо Чжаню не нужно ничего слышать. Он прижимает голову Ибо к своему плечу, ласково перебирает пряди на затылке. И шепчет тихо: - Они больше не вернутся. Все закончилось, львенок, ты в безопасности. Сяо Чжань с ложки отпаивает его каким-то лекарством, теплым и совершенно отвратительным на вкус, вот только возмутиться он не успевает. Утихнувшая было лихорадка возвращается, на этот раз - намного сильнее. Все мысли становятся плавными, словно гуттаперчевыми, а тело горит. Ибо жадно хватает ртом воздух, цепляется пальцами за плечи Чжань-гэ, надеясь спастись, но тот лишь плотнее укрывает его одеялом. Шепчет: - Остатки яда выйдут вместе с потом. Нужно потерпеть. Ван Ибо не хочет терпеть. Ему хочется кричать, срывая голос, умолять прекратить эту пытку - одежда мигом пропитывается потом, и кажется, что это кожа плавится от безжалостного жара, сконцентрированного в желудке. Он почти не слышит, что говорит Сяо Чжань, низко склонившись к нему и задевая губами ухо. Наверное, что-то важное, что-то, за что Ван Ибо себя потом не простит, раз прослушал. Чжань-гэ ничего и никогда не повторяет дважды. Тело выкручивает судорогой, он выгибается на постели, опираясь на пятки и плечи. И засыпает, когда Сяо Чжань касается его мокрого лба губами. Ибо снятся тягучие, сладкие сны, в которых ему можно все. Трогать, целовать, гладить, облизывать. Побочное действие лекарства? Пусть так, но проснувшись, Ибо долго ловит отголоски фантасмагорических видений с Сяо Чжанем в главной роли. Вшивает в память, где хранятся подобные вещи, которые он заботливо коллекционирует. Если это все, что ему позволено, то он воспользуется этим правом без малейших угрызений совести. - Чжань-гэ, - спрашивает он на следующее утро, уплетая омлет, который восстанавливает силы не хуже десятичасового сна и волшебного снадобья, - ты умеешь читать мысли? Сяо Чжань смотрит на него удивленно и качает головой с улыбкой: - Разве что ты сам позволишь. Хорошо, это просто отлично, думает Ибо, сосредоточенно кроша омлет вилкой. Ему совсем не стыдно за те видения, в которых он умирал от любви и наслаждения. Ему стыдно за то, что едва не перепутал сон и явь, всем телом потянувшись к Сяо Чжаню, когда тот пришел его будить. Как во сне, скользнул руками по плечам, зарылся носом в плавный изгиб шеи. В себя пришел лишь когда ласковая ладонь взлохматила пряди на затылке: - Доброе утро. Завтракать будешь? Если бы можно было вспыхнуть по собственной воле, Ван Ибо тут воспламенился, оставив после себя лишь три горсти пепла. И вот теперь, не зная куда деваться от смущения, Ибо подтягивает к себе колени, сидя на высоком стуле как на насесте. Шорты задираются, обнажая ссадины с запекшейся кровью. - Опять перестарался? - Сяо Чжань смотрит искоса, недовольно и строго. Ибо кивает, сковыривая болячку на разбитой коленке. Вновь вспухает алая капля, но боль все равно не приходит. Он давно привык к ней, а тело после долгого сна еще вялое, просыпается неохотно. Сяо Чжань очень странно смотрит на него, так пристально и вдумчиво, что по спине бегут мурашки. Темные глаза, без блеска, кажется, поглощают свет. - Ерунда, - Ибо мотает головой, смахивает светлые пряди, которые лезут в лицо. Тишина повисает в кухне, такая напряженная, что хочется сказать что угодно, лишь бы прервать затянувшуюся паузу. Да и кусок в горло больше не лезет, несмотря на то, что Ибо страшно голоден. - Куплю в аптеке какую-нибудь мазь, - синяки и ссадины для него дело привычное, и он не понимает, отчего у мужчины напротив такой странный взгляд. Ну не шею же он себе свернул, в самом деле! Сяо Чжань плавно поднимается со стула и скрывается в кабинете. Ибо отсчитывает секунды, сверяясь со своим пульсом - где-то в глубине квартиры выдвигаются ящики, звенят склянки, но Чжань-гэ не торопится возвращаться. Что он там делает? Ответ приходит сам, вместе с волшебником, который впихивает ему в ладонь маленький пузырек с прозрачным содержимым. Ибо косится на него подозрительно, но Сяо Чжань не станет подвергать его жизнь опасности второй раз, случайно или намеренно. - Попробуй вот это. Будет жечь, но заживет быстро, - коротко и глухо говорит Сяо Чжань, как будто через силу. И продолжает смотреть, пока Ибо быстро, привычными движениями обрабатывает ссадины. Опустив голову, Ибо думает о том, что этот взгляд может значить все, что угодно. Сяо Чжань переживает за него или боится вида крови, нельзя обманываться и принимать желаемое за действительное. Ван Ибо прекрасно понимает, что ничего привлекательного в острых коленках нет и быть не может. Со своими длинными ногами, сильно вытянувшийся за последний год, Ибо напоминает неловкого жеребенка. Он неуклюжий и вся его ловкость проявляется только в танц-зале или на баскетбольной площадке. Сяо Чжаню незачем так смотреть, но он смотрит, и кончики пальцев начинает покалывать. Больших моральных сил стоит выдержать этот взгляд. - Мне жаль, львенок. Это я виноват, - говорит Сяо Чжань невпопад, и Ибо вздрагивает. На рану выплескивается чуть больше жидкости, чем нужно, кожа раздражена и горит. Но все это он уже слышал, к чему повторяться? - Чжань-гэ виноват в том, что у меня руки растут не из нужного места? Он надеется, что волшебник улыбнется, и накаленная обстановка, наконец, разрядится. Но он не улыбается. - Чем я могу загладить свою вину? - Сяо Чжань вновь теребит кольца, не поднимая взгляда. Да что с ним такое? За что он извиняется? Ибо осматривает коленки, густо покрытые мазью. И хмыкает кокетливо: - Тогда...Чжань-гэ, подуй, чтобы не болело? По красивому лицу Сяо Чжаня проходит странная волна, когда сдавленно бормочет: - Это ни к чему. Заживет само. Напряжение становится только острее, и в горле встает комок. Он еще ни разу не слышал, чтобы Чжань-гэ звучал так...беспомощно? Ибо заканчивает, одергивает шорты, и Чжань-гэ выдыхает. Отворачивается к плите, и голос его льется по-прежнему весело и беззаботно, без единой фальшивой ноты: - Будешь чай, львенок? - Буду. Ван Ибо смотрит ему в спину, украдкой прижимая руку к груди. Сердце под ладонью стучит неровно и громко. *** Но бывают и другие дни - плохие. В такие дни Сяо Чжань темнеет лицом, запирается в спальне или вовсе уходит, оставив для него записку. Не по делам - просто покидает квартиру, заставляя Ибо в одиночестве слоняться по пустым комнатам. Орешек присматривает за ним, мурлычет и запрыгивает на колени, когда Ибо включает телевизор в надежде развлечь себя. Он долго смотрит дурацкие телешоу, которые прерываются новостями из мира бессмертных, странной рекламой метел последней модели или фамильяров. Сфера в ладони наполняется теплом - дни бегут один за другим. Совсем скоро Сяо Чжань сплетет заклинание, сварит вино, и… Дальше мысль буксовала. Что дальше-то? Но он сам знает ответ: Корея и слава. Все, о чем он мечтал. Танцевать, ловить восхищенные взгляды фанатов и двигаться дальше. Он хочет стать разноплановым артистом, чтобы все ему было по плечу. Белокурая ведьмочка на экране, улыбаясь, рассказывает о новой линейке фамильяров, которые будут верой и правдой служить своему хозяину до конца контракта. - Ты тоже фамилиар? - Ибо гладит мягкую кошачью шерсть, пока Орешек, подняв лапы, подставляет его пальцам розовое пузико. Она довольно щурит желтые глаза, подтверждая его предположение. Кошка - его единственная компания в такие дни, Орешек следит, чтобы он не натворил дел, но после происшествия с зельем и кошмарами Ван Ибо сам старается не касаться вещей Чжань-гэ без повода. Он уже понял, что любая мелочь, вполне вероятно, окажется проклятой, отравленной или просто-напросто будет обладать дурной аурой. У него хилое тело смертного, а помощь может и запоздать. Но если Сяо Чжань остается дома, Ван Ибо старается стать как можно меньше и незаметнее. Потому, что ему страшно, когда Чжань-гэ поднимает на него пустой взгляд, в котором нет ничего, кроме стылого льда. Что с ним происходит в такие дни? Никто не может ответить, даже всезнайка Мэн Цзыи. Спросить же у Сяо Чжаня он не решается, потому что уверен - стоит ему открыть рот, чтобы задать дурацкий вопрос, как он вылетит из этой квартиры навсегда. Одним днем, когда Сяо Чжань кажется в хорошем расположении духа, он набирается смелости и спрашивает: - Чжань-гэ родился волшебником? Тот на мгновение задумывается, склоняя голову к плечу. Ибо скользит взглядом по изгибу губ и душит в себе сумасшедшую жажду потянуться вперед, обхватить ладонями лицо и поцеловать. Он помнит, какие они мягкие - Сяо Чжань целовал его в лоб, ласково и бережно, как целуют ребенка перед сном или чтобы утешить. Этого было слишком мало, Ибо слишком жадный. Но потом Сяо Чжань отвечает, приправляя слова улыбкой: - Можно и так сказать. Есть два пути, по которым можно пойти, чтобы овладеть магией. Один - полнейшая аскеза, когда держишь себя в черном теле и методично избавляешься от слабостей. Выкорчевываешь их, как упрямый сорняк. Тяжело, муторно, больно, зато надежно. Почти ничем не жертвуешь, разве что любимыми блюдами и мелкими слабостями, которые так приятны людям. - А второй? - Ибо скользит пальцами по теплому боку сферы, ощущая себя канатоходцем, которого вот-вот снесет порывистым ветром. Может, он зря затеял этот разговор? - А второй - мой, - скупо отвечает Сяо Чжань и меняет тему. Он поворачивается, тянется к кошке, которая, помахивая хвостом, шагает по спинке дивана. Ходят под синим свитером острые лопатки, а Ибо знает, что там, под тканью, есть еще и татуировка, которую он лишь однажды видел мельком. Пару дней назад он упомянул о ней, и Мэн Цзыи проговорилась, что татуировка - залог того, что никто не будет претендовать на место Чжань-гэ. Верховный маг - титул слишком лакомый для тех, кто жаден до силы. Тату и оберег, и символ власти Сяо Чжаня. Власти, которой он никогда не хотел. - Неужели, кто-то уже пытался отобрать ее? - Ибо прикусил губу, заглядывая Мэн Цзыи в лицо и забывая, что терпеть ее не может. Порой она могла вести себя вполне терпимо, как сегодня, например. Та дернула плечиком в ответ, закатывая глаза: - И продолжает попытки. Ибо теперь знает о значении татуировки и о ее важности, но ничего не может с собой поделать. Этот рисунок приходит к нему во снах, где он медленно обводит языком каждый завиток руны, а Чжань-гэ сладко постанывает от удовольствия. В его снах все очень легко, а Чжань-гэ-из-его-снов щедр на ласку и очень отзывчив. Утро всегда наступает слишком быстро и безжалостно, не давая насладиться видением во всех подробностях. Ибо трясет головой, дергает себя за сережку, чтобы легкая боль помогла прийти в себя. Это все ерунда и бесплодные фантазии, которым лучше оставаться в тайне. Настоящий же Чжань-гэ хихикает, почесывая Орешка за ухом, болтает о всякой ерунде и рассказывает о новом клиенте. Ибо слушает его голос и кусает губы. Ибо так сильно и безнадежно влюблен, что ему хочется плакать.