Трущобы воспитывают безумцев

Большой и громоздкий, стоит дом серой тучей на горе и ждёт с минуты на минуту грозу — вон она уже приближается, луч солнца скрывается между испуганных своей силой туч и уступает место мгле. Пыль покрывает этот дом снаружи и кое-где внутри, не повсюду, скорее она прячется по кладовкам и пустующим комнатам — их оставили нетронутыми в честь умерших или по просьбе дальних или не очень родственников. В этом доме не любят пыль, но убирать её не хочется совсем. Время от времени молнии проскакивают между пыльными и рассеянными, почти что чёрными тучами, рассыпая по ним фиолетовую краску; Лань Чжаню кажется, что этот цвет точь в точь повторяет цвет одежд ордена Юньмэн Цзян, эта мысль проскакивает быстро, почти незаметно, точно как мышь юркает в норку, тихо пискнув на последок. Признаться честно, в этом доме не любят свет. Когда солнце палит особенно ярко, плотные серые шторы затянуты наглухо и лишь свеча одиноко горит — и ту погасят. Сейчас же темно до мурашек, но шторы всё равно затянуты и распахивать их никто не собирается — в этом доме не любят свет от слова совсем. Ненавидят. Вдыхать пыль неприятно: привкус мешает долго думать и вообще сосредоточиться; но Лань Чжань терпит и пытается не обращать внимания, время от времени желая прокашляться, но всё-таки находит силы подняться с холодного пола, кривя лицом в ответ на затёкшие ноги. Неприятно и противно. Мужчина подходит к самому краю комнаты и касается ведра, вытягивая небольшую мокрую тряпку с него. Видимо, она сделана из пояса Лань Чжаня, ибо одежды вольно свисают довольно просторным платьем. Даже забавно, что они не потеряли своей белизны сейчас, в эти серые, набухшие от пыли часы, хотя не удивительно: Гу Су всегда славился своими тканями, только вот Чжаню никогда не приходилось испытывать их в таких условиях. Он с удивлением ощущает мокроту на руках. Так…необычно? Среди матовых стен и шерстяных штор, на фоне деревянного скрипучего матового пола блестящая вода выглядит почти что нереально. Наверное, Лань Чжань действительно давно пил и ел, ибо другого объяснения этому странному ощущению нет. Он часто в последнее время задаётся вопросом, почему он здесь и как до этого дошло. Вытирая противную и липкую пыль, Чжань вспоминает, что в Гу Су за преступлением всегда следовало наказание; так в чём же тогда он провинился так сильно, что должен страдать здесь и сейчас? А может, и не должен вовсе? За окном опять слышно гром. Наверное, если раздвинуть тяжёлые серые шторы, можно увидеть, как молнии рассекают небесную гладь. Интересно какого оттенка фиолетового они сегодня — в этой глуши никогда не бывает других цветов: ни белого, ни желтоватого, ни небесно голубого (как в ордене Гу Су Лань) — кажется, природа тут дарит только тёмные и тяжёлые цвета. Наверное, оно и правильно, нечего любоваться. В этом доме так было не всегда. Пожалуй, Лань Чжань бы не солгал, если бы сказал, что в годы, последовавшие после смерти брата, весь его мир ограничился этим домом. Когда они приехали сюда, их было четверо. Остался один. Наверное, этот дом обречён на траур и если Лань Чжань не покинет его, можно будет сказать, что тот умер. Душевно, так точно. А пока он вытирает липкую пыль и думает, что делать, покачивая головой. Более того, как объяснить своё долгое отсутствие? Солгать или правду сказать, а может вообще молчать и ничего никому не отвечать? Он наследник и он станет главой, а пока друг сам справляется и пишет письма о том, что всё хорошо, спрашивая, когда он вернётся, а Лань Чжань каждый раз смотрит на строки и не может ответить. Правду сказать, он ненавидит не только свет; наверное, больше всего на свете он ненавидит не знать ответа, когда его о чём-то спрашивают. Наверное, он просто ослаб умом и телом. Нужно возвращаться. В потёмках мало что видно. Порой тени сливаются в силуэты, Лань Чжаню кажется, что вон тот стул с его вещами напоминает мёртвую бабушку с топором в горле. Почему мёртвую, он не знает и уже не пугается своих ассоциаций — они стали привычны. Тени часто оживают, но на них нет смысла обращать внимания. Сегодня ему снилось, что он стал ребёнком. Ему часто подобное снится и он до сих пор задумывается, а что если рос он бы в ордене Гу Су: был ли таким же, истерзанным и измучанным жизнью, время от времени думая о смерти, или был ли он здоровым и крепким, как при повторной встрече с Вэй Ином, или, может, он был бы счастлив? Такое сейчас кажется бредом, но таланты у него и в детстве проявлялись, возможно от скитаний по разным городам они расцвели похлеще жизни в Гу Су. Хотя куда уже хлеще. Лань Чжань постоянно боялся остановиться в развитии: нет, сегодня я не лежу на кровати, а буду медитировать; куда-куда? Гулять? Парни, без меня, я не люблю алкоголь, а сегодня нужно поработать над новым заклинанием. И пока другие пили, развлекались, находили семью, он работал, гонясь за тем, чего не было у него в детстве — возможности, наконец, получить знания. А потом его хвалили. Много хвалили, но Лань Чжань не сказал бы, что заслужено — совершенствоваться каждый день не так сложно, просто другие теряли эту возможность за завесою «дел». Да и какая разница, ведь сейчас он здесь. В этом отвратительном и пыльном доме, артерии которого пульсируют в такт с сердцем Лань Чжаня.