Трущобы воспитывают безумцев

А небо будто зеркало настроения: оно сгущается тучами, грубо нависает тёмной тканью над землёй, перекрывая все светлые цвета и перекрашивая их иссиня-серыми красками под серьёзный и угрюмый мотив. Ветер начинает понемногу продувать членов ордена, развевая их шёлковые белые наряды с вышитыми нежным голубым облаками — казалось, в противовес реальной погоде и жизни — и чуть ли не срывая атласные пояса, от чего те сразу предпринимают попытку спрятаться по беседкам, библиотекам и учебным зданиям, чуть чаще — в жилые помещения. У Вэй Ина слишком плохое предчувствие и настроение: он понятия не имеет, что можно ожидать от уставшего и чуть ли не упавшего в обморок друга, от злобного к нему отношения нового учителя, от гневных предупреждений и наставлений брата, а вот в первую очередь — от себя самого. Он давно уже приучил себя не врать, не лицемерить, пытаться вести себя максимально честно, но привычка скрывать истинные чувства и порой мысли осталась, а значит, что и проблем будет достаточно: слишком тяжело выходить из конфликтов, созданных в последнее время. С одной стороны на него давит новая обстановка, что являет собой нечто совершенно странное и удивительное: пышущие поздней весной горы, горные реки, в которых, на удивление, плавает редкая рыба, которой он из роду не видел, а на фоне этого всего рассудочного возвышаются огромные стены с тремя тысячами правил, которые ни с того ни с сего придётся выучить и как-то придерживаться пол грозным глазом Цзян Чэна. А что говорить про Ванцзи, то он совершенно запутался. Тот угрюм, хмур, часто задумчивый, хоть и невероятно возмужавший за всё время перерыва в их общении, но то, насколько сильно веет ледяным настроением от старого другая потрясает до чёртиков, а если говорить точнее — пробирает морозом до мурашек. Как бы ни пытался Усянь нормально общаться с Лань Чжанем, тот будто отстраняется постоянно в опасениях, только непонятно каких именно: возможно, опасениях показать плохие стороны или боязнь разочароваться в самом Вэй Ине, или это что-то совершенно особенное, о чём тот даже сам не догадывается — только предки знают одним словом, а нашему герою гадать об этом и гадать на кофейной гуще да рисовых зёрнах. Фиолетовые одежды Вэй Усяню не идут: чистые и глубокие серые глаза, чёрные, будто написанные чернилами по бумаге, волосы и бледная, почти что прозрачная, кожа, сквозь которую просвечивают и выпирают сине-фиолетовые вены, совершенно никак не подчёркиваются этим грязноватым фиолетовым цветом, совершенно приглушённым и пепельным, будто присыпаным пылью. Порой Вэй Ин задумывается о том, насколько были бы красивые чёрные наряды с яркими красными вставками, а не эти яркие жёлтые, нежно и рисово белые, пепельные фиолетовые и так далее. Казалось бы, бояться чёрного цвета не стоит: всё же он не является сам по себе магией, можно было бы и не скупиться на чёрную краску для ткани, раз на чернила для учеников хватает. Хотя куда уж этим старикам браться за цвета со своими лишними и абсолютно ненужными стереотипами. Ветер холоден и пышит свирепым спокойствием, от которого не то что нос и руки зябнут, а и мысли со словами. У Вэй Ина на душе тяжело даже при его слишком буйном и невыносимо ярким нравом, способным найти позитивное в чём угодно — порой и он попадает в состояние глубокой задумчивости, серьёзности. По просевшим на лбу морщинам от искривлённых бровей и поджатым губам, по порой сжатым кулакам — то ли от мороза, то ли от мыслей — можно увидеть глубинную обеспокоенность его настроения. Трава совсем уже зелёная: до слёз в глазах от своей яркости и пышности поздней весны, а небо холодное от своего же закрытыми тучами настроения. Вэй Ин порой останавливается, скидывая упавшие пряди чернильных волос с лица и смотрит прямо вверх на то, как птицы быстро шугают в предчувствии грозы и попытках спрятаться. Совсем уж под учебным зданием, когда мягкие тени того, брошенные от слабого света блеклого и размытого солнца, падают ему на лицо, Усянь останавливается и вздыхает, почёсывая нос и отвлекаясь наконец на что-то другое, отличное от своих мыслей. Он глубоко вздыхает и хмурится ещё сильнее, а затем внезапно расслабляет лицо, начиная улыбаться как-то по-грустному: будто актёр не в настроении играть весельчака, но роль того требует. Дверь он открывает не сразу, а сначала несколько секунд думает, как бы поступить правильнее и, дёрнув рукой, чтобы закатить фиолетовый рукав, стучит совсем аккуратно о дерево, спрашивая быстро и почти что украдкой: — Учитель Лань Цижэнь, я опоздал и понимаю своё нарушение, разрешите войти на урок! Говоря всё это, Вэй Ин открывает дверь без спроса и, даже не дожидаясь ответа, проскальзывает будто дикая чёрная кошка в кабинет, где уже и находит пристанище в виде парты посредине всего класса — слева от Лань Чжаня и слева снизу от Цзян Чэна, который уже свирепо поглядывает на опоздавшего, грозно показывая под партой кулак. Сам учитель находится перед всем классом в сидящем положении, за столом с учебными свитками, и лишь смотрит раздражённо на новоприбывшего, поглядывая раздражённо, но привычно уставшими и чуть ли не смиренными глазами на главного прогульщика и заводилу в его учебной практике. Он лишь глубоко подымает грудь во вздохе и кивает совсем медленно, будто бы прощая ученика, которому сможет устроить выговор и потом. — Вэй Ин, — произносит Цижэнь затяжно-долго, будто бы пытаясь обуздать раздражённость перед следующими словами, — ты ведь сам понимаешь, что нарушил несколько важный правил учёбы в Гу Су: не опаздывать, не входить без разрешения и шуметь на уроке. Я надеюсь, Лань Чжань проследит за тем, как ты пропишешь эти правила несколько сот раз, чтобы больше такого не повторять. Ванцзи на эту фразу совершенно не реагирует, продолжая переписывать книгу, данную ему в качестве особого задания, и лишь передёргивает плечами через пару секунд, чтобы скинуть усталость с ровной спины. «Зануда», — бурчит себе в мыслях Цзян Чэн, потирая подбородок рукой с кистью и смотрит на Вэй Ина, пока не видит ответный взгляд от того. Усянь качает удручённо головой, от чего длинные пряди опять сваливаются на скулы, а потом видит насмешливые глаза брата, в которых мелькают озорные огоньки: «Что заслужил — то и получай». На эту всю процессию учитель уже не обращает никакого внимания, просто подходя к опоздавшему ученику и выдавая ему небольшой лист с текстом о благоразумии и пунктуальности, на что Вэй Ин улыбается одной щекой, вскидывает бровь и думает: «А ведь у дяденьки, как оказывается, и чувство юмора имеется. Ну у меня оно тоже есть, сейчас увидите, учитель». Вэй Ин берёт длинную и мягкую кисть со столика, после чего принимается прописывать не очень аккуратным и даже размашистым почерком то же, что и выдали ему, запоминая дословно и с готовностью в любую секунду рассказать написанное, но, только поставив последнюю кляксу вместо аккуратной точки, в самом низу листа аккуратно выводит изящное лицо человека, прямые и густые ниспадающие книзу волосы, аккуратно проводит кисточкой очертания одежд, а на голове рисует венок из цветов, вписывая его, как изюминку произведения, а потом проводит стрелочку и уже более темным и аккуратным почерком пишет: «Лань Чжань, картина под названием «Пример красоты и благоразумия». Надеюсь, вам понравится», — дописывает, а потом сдаёт работу, будто ни в чём не бывало. Цижэнь ещё несколько секунд читает свиток, после чего поглядывает на сданные работы и фыркает недовольно, но попросту потирает переносицу и молчит: пусть лучше уже так, чем вообще не сделанная работа. Он потирает бороду и поднимает взгляд на Цзян Чэна, что тоже подходит сдавать работу и почти что давится реакцией на труды Усяня. «Ну и придурок», — мелькает у него в голове, пока Цижэнь подносит руку, дабы забрать листок, от верха донизу исписанный чернилами. Цзян Чэн садится на место и улыбчиво смотрит на своего брата, покачивая головой и ощущая себя до крайности ребёнком, что наблюдает за очередной забавной пакостью. За окном воет ветер и, кажется, усиливается с каждой секундой, будто бы начиная стучать в двери и заставлять их поскрипывать. Скоро пойдет либо дождь, либо начнётся самая настоящая гроза, и если первое не грозит ничем плохим, то второе может оказаться сильной опасностью: Гусу всё-таки является горной местностью, а сдерживать стихию с помощью сил довольно сложная вещь, хоть и возможная. Сначала Цижэнь просто проверяет свитки и почти не обращает внимание на буйство стихии, но буквально через минуту начинает ощущать странные эмоции: ветер слишком сильно теребит дверью, будто он, как самый настоящий злой предок, хочет ворваться в эту дверь и перепугать всех учеников. Цижэнь поднимается со своего места медленно, будто бы и плавно, и рвано одновременно, подходит к двери и открывает защёлку, закрытую после Усяня одним из учеников, а за ней и дверцу — и видит на пороге одного из старших учеников ордена, обеспокоенного чем-то чрезмерно. — Учитель Цижэнь, несколько архивных книг, не положенных младшим ученикам, была взята кем-то из них. Мы сделали такой вывод по причине того, что никто из старших их не брал! — лепечет будто прокажённый ученик и показывает перепись книг, в которых некоторые не отмечены галочкой. В помещении царит молчание похлеще предыдущего и все переглядываются, кроме Ванцзи, что резко перестал писать и теперь напряжённо смотрит на кисть в руке, не меняясь почти что в положении — только волосы упали и скрыли выражение лица. «Усянь и Цзян Чэн вчера…во что же вы вляпались, пока я чуть ли не уснул в медитации», — мелькает у него в голове, из-за чего тот и поворачивает голову, а потом от неожиданности отворачивает её: увидеть ответный взгляд Вэй Ина он оказался совершенно не готов. Мысли начинают путаться, и Лань Чжань пытается сообразить, что же ему делать: по всем правилам ордена сдать товарищей во имя возвращения книг или заступиться за них в случай чего. «Вот же ж…морока», — думает он и смотрит на учителя, что вопросительно обратил свой взор на того, кто мог бы что-то знать, а именно — на самого Ванцзи. По телу пробегает дрожь и молодой Нефрит попросту не имеет, что сказать, потому просто смотрит на учителя с таким же непонимающим взглядом, что и тот на него. — Вэй Ин! Это твоих рук дело? — грубо и звонко произносит мужчина, глядя прямо в глаза ученика. Тот секунду выжидает и поднимаясь неожиданно для всех говорит: — Я готов понести наказание. У Ванцзи выбило дух из лёгких. И этот Усянь — тот человек, которого он знал? Тот мальчишка бы не думая соврал, а тут прямое признание вины и готовность выдержать ожидаемые последствия. О духи предков, мысли мечутся из одной стороны в другую — и Лань Чжань, понимая всю серьёзность наказания за такое, оборачивается к вестнику и спрашивает, хоть и спокойным, но довольно повелительным тоном: — Покажите список пропавших книг, пожалуйста. Молодой человек протягивает ему свиток и Лань Чжань тут же принимается читать, чуть ли мысленно не хватаясь за голову: а книги непростые. «Древняя история тёмного пути» «Следами прошлого: о видах ци и применении разных сил» Где-то в груди, а не в голове проскальзывает совершенно скользкая мысль, будто змея, что сползает по влажной коже, готовая впиться в ту любую секунду: «А ведь это тот человек, что помог мне выжить и стать человеком…неужели я не могу защитить его даже сейчас?» — и он поднимается с места, проговаривая: — Учитель, это я виноват. Я был в библиотеке вчера, когда Вэй Ин заходил, чтобы взять запрещённые книги, я видел, что он брал, и совершенно не помешал. Это моя вина — и я готов нести наказание. Сам про себя он специально умалчивает о Цзян Чэне и говорит «моя вина» вместо «тоже моя вина», будто бы намекая, что виновен только он, а не Вэй Ин. Сам же Цижэнь смотрит недоверчиво, а бровь его дёргается от неожиданности: слишком сильным ударом приходится такая дикая оплошность со стороны любимого ученика. Глаза Цижэня почти что раскалённая и свирепая лава, что очень медленно течёт, но убивает всё на пути — он спокоен внешне, но внутренне в еле сдерживаемой ярости. — Ну что ж…раз уж так, Лань Чжань, то ты готов полностью ответить за свои поступки? — спрашивает предупреждающе учитель и почти что по-змеиному: предупреждает с помощью хвоста, что гадюка совсем скоро бросится на Ванцзи — и тот ещё может это повернуть вспять. Но тот непоколебим и неожиданно для себя говорит: — Оплошности надо наказывать по мере их поступления. То, что Вэй Усянь совершенно не сдержан, не значит, что все ошибки и плохие поступки группы сделаны им. — он оборачивается корпусом к другу и смотрит ободряюще. Цижэнь только расслабляет брови от услышанного, будто бы эта справедливая фраза скрашивает проступок любимого ученика — и змея успокаивается, заползает в нору и засыпает. — Раз так, — медленно говорит он, — то ты должен по заслугам принять наказание. Где-то вдали слышится звук грома.