Трущобы воспитывают безумцев

Чиня себе правёж, душе, уму, порою изведешь такую тьму и времени и слов, что ломит грудь, что в зеркало готов подчас взглянуть.

Но это только ты, и жизнь твоя уложена в черты лица, края которого тверды в беде, в труде и, видимо, чужды любой среде.*

Лань Чжань ущербный. Ещё с самого первого дня учёбы в Гу Су вместе с учениками клана Цзян, ещё с самого первёхонького взгляда на следующий день после роковой встречи с его старым другом (а теперь уже, к сожалению, непонятно кем, потому что Лань Чжань не может разобраться слишком много времени) молодой человек потерял всю веру в себя и любое позитивное мнение о своих качествах. Он некрасивый, глупый, он неумелый, несуразный. Его надо кроить, сшивать заново, связывать крепчайшими алыми нитями, забивать в него гвозди, цепляя табличку «самооценка вынужденная», затягивать тысячами поясов — и только после этого он сможет поднять высоко чело и сказать, что он достоин. Достоин если не доброго слова, то взгляда Вэй Ина, по крайней мере, тысячами которых он одаривает не Лань Чжаня, а Цзян Чэна. У того всё хорошо: и плечи широкие, и талия уже талии Лань Чжаня, и волосы более блестящие, а скулы острее и взгляд проницательнее: а какие же у него тёмно-серые глаза, будто соколиные, нарисованные тёмным обгоревшим деревом по бумаге. Такие чёрные: чуть-чуть в воду зайди — и утонешь в секунду, затянет поглубже любой водной твари. Господи, какой же Лань Чжань по сравнению с тем ущербный и никчёмный. Господи, за что же ему это. А он смотрит каждую секунду и еле выдерживает, как сильно порой хочется закричать от того, какой он для себя мерзкий и чуть ли не богохульный от своей мерзости, насколько же его руки некрасивые по сравнению с руками Цзян Чэна и насколько же он хуже его. А ведь для Лань Чжаня эти мысли — факт, неоспоримое нечто, запутанное в действиях Вэй Ина, что чаще общается и смотрит ровно так пристально на своего сводного брата, как смотрят юные девушки на своих возлюбленных при свете луны, вглядываясь в их черты лица, чтобы не упустить ровным счётом ничего. Лань Чжань, признаться, в начале совершенно не хотел верить, что оказался хуже его: смотрел на Цзян Чэна и постоянно искал изъяны, мучился, не находя их явных. Всегда сдержанный, будущий глава клана Цзян слишком сильно походил на свою безупречную мать умом и повадками и так же ясно был похож на своего отца добротой, простодушием и желанием помогать остальным. «Духи предков, за что мне это, почему этот человек стал мне на пути: я ему не по зубам», — говорил про себя Лань Чжань и кричал где-то совершенно глубоко, внешне поднимая гордый островатый подбородок и не выдавая внутренние буяния совершенно ничем. Он будет как Цзян Чэн: нет, он будет лучше. Он должен быть лучше, ведь Усянь должен обратить опять на него внимание. После того злосчастного разговора два друга опять встретились и, как бы ни пытались связать два слова, не смогли даже толком поговорить: вся прогулка неожиданно состояла из приятного молчания, как раньше. А ведь при Цзян Чэне молодой Вэй Ин совершенно не может заткнуться: всё рассказывает и рассказывает, будто в языке совершенно все кости пропали, — и в этом Лань Чжань тоже видит свой изъян. Каждый раз он думает что-то в духе: «А ведь со мной он не находит столько слов, столько не улыбается, он не ищет так со мной встреч и не зовёт выпивать, даже зная наперёд ответ в виде отказа». А потом Лань Чжань смирился с тем, что в Цзян Чэне упорно не может найти изъяна — даже самые большие минусы того начали казаться Лань Чжаню огромными плюсами, он начал чуть ли не возвышать этого человека, постоянно всматриваясь и будто копируя в голове выражения того, пытаясь понять что именно Усяню так нравится в новом друге и по совместительству сводному брате, что именно так режет глотку Лань Чжаню, стягивает белую ленту на шее и душит, будто змея, пытаясь до смерти загрызть, дабы не мучался. Лань Чжань пытался копировать поведение Цзян Чэна, но никак не мог себе позволить грубости, которые порой допускал юный наследник: казалось, будто Ванцзи обречён быть идеальным, обречён быть брошенным Вэй Ином, сколько бы тот внимания не уделял Лань Чжаню. Пытался, карабкался, но никак не мог — и в результате устал. Устал до той степени, что не смог больше гордо держать осанку наедине с собой и даже заплакал в какой-то момент безудержно от горя: какой же он отвратительный сам себе. Насколько же сильно ему порой хочется быть краше, лучше, умнее и сильнее этого ненавистного Цзян Чэна, чтобы просто ощущать себя хотя бы не брошенным. А ведь Вэй Ин уделял ему внимание, как мог, даже старался делать это почаще. Да, часто приставал и издевался, как мог, но кто этот Вэй Ин, если без глупых и пошлых шуток: и где-то в глубине сердца и души Лань Чжань искренне смеялся, вспоминая их детство в трущобах, хоть и внешне был совершенно бессердечен, порой даже смотрел укоризненно, но молчал как мог: он станет горой и скалой — и даже стихийное бушующее море в глазах Вэй Ина не сможет его точить. Кто он, чтобы сдаваться — да никто. Он станет лучше, обязательно станет лучше: дайте бы только выжить в этих бесконечных унижениях и попытках хоть как-то себя подбодрить. А ведь всё-таки красивая спина у Цзян Чэна: широкая, на такую и опереться не стыдно, если ты девушка. Лань Чжань сидит за партой сзади, посмеивается себе под нос, думая о забавности ситуации: а ведь он должен быть самый прилежный ученик. Если он таковым и является, то Гу Су явно занимается чем-то не тем, чем надо было: потому что Лань Чжань только и может, что бросать из-под ресниц косые взгляды на эту спину впереди, постоянно думая о том, что ему надо больше тренироваться, чаще и строже соблюдать диету. Волосы, собранные у Цзян Чэна в пучок, переливаются, будто у очень добротного щенка, что ест только хорошую еду и за которым постоянно ухаживают — в противовес у Лань Чжаня порой сухие и ломающиеся от последствий голоданий волосы, но он постоянно работает над питанием, чтобы выглядеть лучше — лучше хотя бы себя, если не Цзян Чэна. У того в пучке и заколка красивая, тонкая такая, утончённая, — вероятно, подарок матери, госпожи Цзян. Ванцзи смотрит на неё и совсем уж тихо, почти что неслышно, глубоко вздыхает: он никогда себе такую не позволит, потому что недостоин и некрасив, совершенно уродлив. Ему надо работать над собой, а не за украшениями и вышивками на одежде следить — это занятие не для такого человека. Из-под длинных чёрных ресниц Лань Чжань ещё и послеживает за Вэй Ином, что опять ударился в рисование вместо учёбы: вот же непослушник, духи предков могут и разозлиться. Хотя куда на него злиться, дитя будто малое совсем: если бы Ванцзи не знал Вэй Ина в детстве, то и не поверил, кто сидит по левую руку от него. Теперь Усянь постоянно ухоженный, красивый, а главное — честный, не лицемерный, жизнерадостный человек, который, казалось бы, и не думает ни о чём плохом, ни о каких дурных помыслах, кроме нарушения правил ордена Гу Су Лань. А ведь Лань Чжань знает, на что он способен, на какие он раньше был готов уловки ради достижения своей цели, насколько глубоко было в нём негативное предчувствие, постоянно скрывающееся за весёлыми губами и совершенно грустными глазами. А сейчас он, кажется, даже счастлив…хотя куда тут не быть счастливым, с такой-то жизнью: орден Цзян дал ему всё, что нужно: и кров, и власть какую-никакую, и такого брата. Лань Чжань опять мысленно вздыхает и поворачивается глазами к этому самому брату, следя за движениями того. Цзян Чэн очень усердно выписывает иероглифы на листе, пока в напряжённую спину слева и сзади не прилетает кусок похожего листа, смятый в шарик. Он шипит, как кошка, и очень аккуратно опускает руку ближе к полу, благо, столики совсем низкие, потому это сделать незаметно не так уж и сложно. На раскрытой бумажке он что-то видит и, не удерживаясь, посмеивается, после чего сминает и прячет себе за пояс. Лань Чжань даже не успевает толком понять, что нарисовано: зрение плохое, не может углядеть. Хотя что там мог сделать Усянь… вероятно, рожицы рисует, да портреты учителя, сатиру или же карикатуры на своих одноклассников — другого Ванцзи от своего друга и не ждёт. Он ведь может называть Усяня другом? Надеется, что может. Скрипит душа ужасно при мысли о том, как Вэй Ин терпит это несовершенное уродство в виде Лань Чжаня, с таким неприятным взглядом и настолько покалеченное жизнью лицо. Терпит ведь же — и характер тоже терпит. Жаль только, что терпение не вечно, а Лань Чжань каждую секунду напряжён, будто готов всегда услышать от одного из лучших людей в его жизни что-то совершенно ужасное в духе: «Ты мне опротивел. Даже не пытайся ничего поменять, я хотел бы больше никогда с тобой не встречаться». От мысли о таких словам у Ванцзи опять в горле стоит ком, который тут же развеивается с вопросом учителя к Ванцзи, почему тот оставил перо и свёл пальцы у переносицы, будто ему стало плохо. Лань Чжань отвечает, что всё хорошо и доделает задание вовремя, замыкая круг мыслей и начиная аккуратно прописывать всё, что осталось, — и успевает еле-еле, почти что в последний момент сдавая свою работу, а потом тяжело уходя из деревянной беседки по уже сухим деревянным ступеням: совсем скоро уже и придёт лето, совсем скоро всё потеплеет невероятно. Ванцзи тихо надеется, что с приходом тёплого времени года и его сердце к себе потеплеет: ведь когда-то же он ощущал себя хорошо раньше. Даже не так: он явно помнит то время, когда был стабилен внутри и когда брат не смотрел на Ванцзи настолько озабоченно и настолько грустно. «Ты очень уставший и совсем одичавший, Ванцзи. Что-то случилось?» — постоянно спрашивает Си Чэнь, а Лань Чжань только и кивает тому в ответ: «Всё хорошо, брат». И ведь этот именно тот Ванцзи, который учил Вэй Ина не врать и не лицемерить. Он, кроме того, что уродлив, ещё и лжец. Ничтожество. Лань Чжань тогда и начал говорить слово «Убожество». Вэй Ин постоянно вытворяет что-то забавное, а Ванцзи не может даже и слова толкового сказать, даже рассмеяться в ответ из-за привычки скрывать все свои эмоции, потому постоянно и кидает вслед действиям Усяня это пресловутое «убожество», обзывая никак не поступки друга, а самого себя, что не может нормально отреагировать. В летних библиотеках никогда не дует ветер — именно потому Лань Чжань часто в них сидит и читает, пытаясь забыться в себе и в книгах. Он часто перечитывает правила для идеального человека по мнению своего ордена и думает: «А ведь Вэй Ин ценит не это: тогда эти правила и не совсем для идеального человека. Кто для меня идеальный человек: образ из моего ордена или тот, кого считает таковым Вэй Ин? Хотя куда уж…для меня идеальный человек и есть Усянь, только вот он явно меня таковым не считает. И сосчитать не сможет: такого ничтожества мир не видел и не увидит ещё долго». С такими мыслями Лань Чжань крепко сжимает книгу в своих руках, отставляя её всторону и погружаясь глубоко-глубоко в свои мысли. Он давно не может медитировать: все его мысли заняты и совершенно тревожны. Ванцзи корит себя за это постоянно, добавляя ещё и то, насколько он становится жалок в состоянии грусти и негативного ожидания плохих слов от нужного ему человека. Ему надо брать себя в руки, брать себя в руки — и переставать быть таким никчёмным, но он он не может. Кажется, он опускает руки уже довольно давно: хочется любви и тепла даже в таком состоянии, а его совершенно нет. Он тихо слушает пение птиц, положив книгу себе на колени и оперевшись на стену своей спиной, успокаивается: никто не видит — можно и дать слабину, тихо расслабиться и, возможно, даже поспать. Он долго читал и ещё дольше отвлекался от чтения на какие-то свои угрызения совести, постоянно перечитывая строку по двадцать, а то и по тридцать раз, если не по все сорок: нельзя ничего важного упускать, нельзя ничего важного забывать. Ветер где-то далеко-далеко дует, но не в библиотеке, он тихо подвывает, успокаивая ум и порой несёт ароматы буяющих цветов, которые часто поднимают настроение даже самым чёрствым людям в Гу Су. Лань Чжань прикрывает глаза и начинает впадать в медитацию впервые за тысячу лет, успокаиваясь от услышанного и увиденного сегодня, но не может до конца войти в состояние, вспоминая свои оскорбления и между ними порой, совсем редко, серые глаза Вэй Ина и Цзян Чэна, которые никак не может забыть. Звуки становятся тише, руки тяжелее, а книга будто начинает утопать в коленях Лань Чжаня: всё кажется таким увесистым, что тот невольно вспоминает, как стоял в планке, положив на себя большой и гладкий от воды камень в качестве утяжелителя на спину. Звуки почти полностью затихают и Ванцзи даже не успевает понять, как впадает в крепкий сон, облокотившись на стену в попытках помедитировать. Где-то в этом омуте тепло и даже приятно находиться: будто под приятным одеялом греет тело само себя. Ванцзи сейчас бы хотел оказаться в своей комнате и нормально поспать, только вот громкий звук резко выводит из чернейшего омута — и Ванцзи подскакивает на месте. До еле проснувшегося от испуга сознания лишь через секунду после услышанного доносится смысл словосочетания: «Да тише ты». Ванцзи глубоко вздыхает и тяжело падает на скамейку, опираясь руками, чтобы не раздавить эту крепкую вещь под своим ещё более крепким весом. «Я всё слышал», — говорит он в пустоту, уже через секунду после чего видит перед собой того самого человека, на которого каждый день смотрит не то с восхищением, не то с ненавистью или не то с ревностью, а за ним на человека, которого готов буквально боготворить: Цзян Чэн и Вэй Ин переглядываются соответственно, не зная, что ответить на это. Первый мнётся буквально несколько секунд, после которых мужает и говорит: «Второй Нефрит клана Лань, извините нас за лишний шум в библиотеке. Мы прекрасно осведомлены о правилах пребывания здесь — и такой звук получился совершенно случайно, по неосторожности» Лань Чжань даже не знает, что сказать: хочется и простить их по справедливости, и наказать по личным желаниям. Он лишь пожимает плечами и опять сводит брови у переносицы, мимолётно думая: «И вот чего мне это всё стоит…может, действительно надо лечь и поспать у себя час-другой: дела будет больше». Он кивает, смотря на фигуру Цзян Чэна и буквально на пару секунд останавливается на ней, чтобы снова глянуть и подумать, насколько же он, по сравнению с этим юным наследником, ничтожен. Вэй Ин тоже возмужал и выглядит совершенно в любых обстоятельствах, даже самых непредсказуемых. Они рядом, эти братья, выглядят гармонично: сильный и очень властный будущий глава клана и его позитивно настроенный, хорошо сложенный соратник и друг. Лань Чжань мысленно повторяет слово «друг», протягивая и повторяя непонятное количество раз и даже не замечая, что оба человека так и остаются стоять напротив него в неподвижности и чего-то ожидая: то ли вопроса, то ли ответа. Ванцзи тяжело поднимает взгляд в глаза Вэй Ина и слышит будто сквозь туман: «Тебе плохо, Лань Чжань?» Нет, ему не плохо, он просто устал и хочет отдохнуть. Нефрит собирает все свои силы в кулак и в ноги — и с очень сильный трудом заставляет себя подняться с лавки, но тут же рукой касается будто невзначай пальцем стены — в глазах темнеет, но такая маленькая опора уже очень сильно помогает взять себя в руки и не упасть. Виски сжимает, лицо будто холодеет за пять секунд — и вот тут-то Ванцзи думает: «Кровь отхлынула от лица, надо будет что-то поесть», но вслух говорит только: «Нет, всё действительно хорошо, вы ничего не сделали. Вы можете взять что хотели и продолжить свои дела, Вэй Ин», — говорит, но улыбается и не видит, куда. В глазах всё ещё помехи, будто тысячи разноцветных звёзд рассыпали перед ними, а Вэй Ин где-то перед ним — Лань Чжань ориентируется только на звук его голоса. Как только в глазах светлеет и образы кирпичиками мозайки складываются в единую картину, он видит перед собой всё ещё обеспокоенных молодых людей и лишь взмахивает рукой от бессилия и своей немочи попросить уйти — и его слушаются. Сначала Вэй Ин дёргает за расшитый серебряной нитью рукав цвета индиго своего брата, потом шепчет что-то на ухо так тихо, что Лань Чжань не слышит ничего — и они с прощальным жестом берут стопку книг, уходя куда-то в другую залу. «Хорошо ли со мной всё… Да, конечно. Для вас всё хорошо, дорогие мои, а для меня нет. Я раздавлен, я морально убит. Я хочу быть живым и ощущать себя хорошо, а по итогу я кажусь себе ничтожеством и уродом. Я должен терпеть — и всё пройдёт. Но сейчас это не самое важное: сейчас я должен хотя бы поесть или выпить крепкого чая, ведь так…ведь тогда же должны пройти предобморочные состояния, вроде как. Я не должен показать слабости, я должен быть сильным. Они не увидят моих слёз и обмороков, и крика не услышат. Для всех я должен остаться примером, что бы ни творилось в душе», — и с этой мыслью Лань Чжань сделал шаг, опираясь на стенку. Потом второй и третий, а на четвёртый уже только одним пальцем касался её: для подстраховки. Уже в дверях он выпрямился, поднял подбородок, сложил руки за спиной и гордо пошагал по ступенях, выходя из деревянной библиотеки на небольшой сад, тропы от которого шли вниз, к жилым помещениям, столовой и ещё одной развилке, путь через которую лежал к воротам. Неспешные шаги ещё долго ощущали на себе эти земли, пока Лань Чжань окончательно не спустился к самым истокам этого места: к артериям-развилкам у подножья горы. Под накрытым спящим от спокойствия небом, где-то в этом глухом уголке жизни тлеет от счастья Гу Су. Птицы, всегда радостные и накормленные, поют тут даже ночью, засыпая только на час, чтобы проснуться под свои же песнопения, красноречиво известив весь орден о новом дне, а сейчас и подавно щебечут, высказывая своё птичье удовольствие улочкам и отдыхающим людям. Среди них Лань Чжань ощущает себя совсем уж покалеченным: кажется, будто чёрным некрасивым шрамом он остался на картине своего ордена, его прекрасном белесом холсте. Когда-то он будет сильнее себя, а шрам окажется не чем-то плохим, а признаком силы и мочи, ведь рано или поздно станет главной после своего брата. Здесь он кажется себе совсем незаконченным мазком, что встал поперёк всей картины и будто смазал её, растоптал всю законченность и испортил абсолютно всё, хоть это и не так. Его будут хвалить — и, он надеется, эта хвала не окажется напрасной, став чем-то совершенным и пиковым в жизни будущего мужчины. Другого выбора Ванцзи и не видит, кроме как стать сильным и превзойти всех остальных: он слишком отчаялся найти в себе прежнем что-то хорошее и что-то, что не надо будет кроить заново, перерисовывать и переписывать, будто он был лишь работой творца, не сумевшего передать своих ощущения и желаемое. Лань Чжань — законченное творение, непревзойденный боец, что сражается сам с собой каждый день, ночь или секунду, а может, и что-то меньшее, о чём он не знает, но знают духи предков. А пока что жалкое ничтожество его особы шагает вдоль ручейков и развилок, обходит жилые помещения и минует диалоги других людей, полностью погрузившись в себя и свои мысли. Где-то тихо шумел ручеёк надежды.

Но это только ты.

А фон твой — ад.

Смотри без суеты

вперед. Назад

без ужаса смотри.

Будь прям и горд,

раздроблен изнутри,

на ощупь тверд.*

Иосиф Бродский