Бу!

Джо взял с пассажирского сиденья компактную пудру, раскрыл ее — на пуховке синим по желтому было начиркано: «Вечер в Париже». Странно, что вечер в Париже пах так мерзко. Может, старая слишком?.. Хотя он же не был никогда в Париже, вдруг там и правда воняет кислятиной? Джо нашёл пудру на полу заправки — наверное, выпала у какой-то девчонки из сумки и закатилась под стойку кассы. У него было свое зеркало, побольше, но он зачем-то упаковал его в коробки с остальными вещами. Хотя не зачем-то. Джо не любил зеркала: они всегда показывали правду. Он внимательно посмотрел на себя. Лицо вытянутое, скуластое. Чёрные волосы, карие глаза с сеткой ранних морщин в уголках, тонкие губы. Если смотреть четко анфас, становилось понятно, что крупный прямой нос когда-то был сломан. Вроде похож на себя, но Джо все равно сомневался: последнее фото датировано мартом. Может ли человек измениться за месяц?.. Ладно, в Скаухегане его не видели уже почти двадцать лет — последний раз приезжал, когда учился в средней школе. Джо захлопнул пудру и бросил ее на приборную панель. — Меня зовут Джонатан Стейнбек. Джо. — Вроде бы акцент был на месте: мелодичность сливалась с монотонностью. Там не должно быть людей, но вдруг кто-то решит поглядеть… подглядеть… Выходить из машины не хотелось. Джо сжал нагревшийся от солнца руль. Странно, как додж вообще выдержал восемнадцать часов езды из Чикаго до Мэна. Где-то на I-295 N, недалеко от Портленда, мотор начал кашлять, а оставалось еще пятьдесят четыре мили, но поршни сдюжили, и вот он, Джо, здесь, смотрит через лобовое стекло на поросшую вьюнками дорогу, ведущую к дому. Из следов цивилизации — колея от грузовика, который днем раньше привёз вещи. Обещали сложить на веранде. Джо не стал подъезжать ближе. Можно застрять на машине — колея! — лучше идти пешком. оранжерея покоя не дает крольчонок? Джо помотал головой и выскочил из машины, так хлопнув дверью, что самому стало неловко. Голос был не его — женский с бостонским акцентом — и разливался в голове кленовым сиропом. Трейси проснулась впервые с октября — последний раз Джо слышал ее желчный комментарий, когда нотариус зачитывал завещание отца: «Ох, ну теперь-то точно соленому огурцу свежим не стать». Но от оранжереи и правда стоило держаться подальше.

***

Почему он? Почему отец выбрал его? Джо любил задавать вопросы, как будто бы риторические, но на все свои риторические вопросы он знал ответы. Если бы отец завещал дом тётке, своей сестре, она бы тут же продала его. А Джо нет. Вот и всё. Вокруг шелестели дубы, но пахло соснами. Джо еле-еле тащился, уткнувшись взглядом в гравийную дорожку. Если сейчас посмотреть вверх, увидит флюгер-лося на шпиле обсерватории. Но голову он не поднял. Деньги тётке, Джо — дом. Лучше бы наоборот. Джо ушел с дорожки, срезая угол, перебрался через поваленную сосну, прошёл еще немного вперёд и наконец поднял голову. Вот и… Октагон. Джо смахнул с лица чёлку, которой лично у него никогда не было, и скривился, отводя взгляд. воспоминания замучили? — Помолчи. Октагон в Мэне, особенно в Скаухегане, смотрелся как деревоперерабатывающий завод на Таймс-сквер. Но, даже несмотря на это, национальный фонд сохранения исторического наследия предлагал его выкупить. Недавно, в семьдесят пятом, кажется. Отец отказался. Он готов был мёрзнуть, страдать, голодать, но обладать. Его прадед, Джонатан Стейнбек, в честь которого Джо и назвали, купил восьмиугольный дом — они стали популярны в 19 веке после выхода книги френолога Орсона Фаулера «Октагон: дом для всех». Достроил купол, веранду и получил храм. Теперь храм гнил и скрипел ржавыми флюгерами. Окна последнего — пятого — этажа-обсерватории сверкали на солнце. Джо показалось, что дом подслеповато всматривался в него, стараясь вспомнить. Но не мог. У Джо слишком много лиц.

***

Доски прогнили. Джо чувствовал, как они прогибались под его тяжестью — не надсадные вздохи дерева, а влажные всхлипы. Кроме коробок, сваленных кое-как и тоже слегка намокших — вчера был дождь, получается, на крыше отошло железо или еще что похуже, — на веранде, опоясывающей дом, стояло кресло-качалка. Оно двигалось из-за гуляющего пола. Какого чёрта. Красная краска колонн, украшенных внизу двумя белыми кольцами, облетела. Лепнина на капителях — пионы — растрескалась. Газовый фонарь у лестницы — когда-то красивый, чем-то напоминающий пагоду, — разбит. — Вот дерьмо! Джо хотел было врезать по креслу, но сдержался, прошёл мимо, тут же запнулся об отвалившийся и валяющийся теперь на полу фрагмент перил, тот звякнул, и Джо вскинул голову. Оранжерея высунулась из-за деревьев своим розовым веселым краешком, и злость рассеялась. Ну конечно. Отец следил за оранжереей, на дом сил уже не оставалось.

***

На самом деле всё оказалось не так плохо, как показалось Джо на первый взгляд. Возможно, отпустило после сэндвича с яйцом, а возможно, дело было в самой кухне — выглядела обжитой. На столе лежала скатерть в бело-красную клетку, шкаф с посудой, знакомый с детства, выглядел вполне крепко, хотя стекло и засижено мухами. Чугунная плита вычищена. Или просто на ней не готовили. Ради интереса Джо заглянул под колпак огромной, черного металла вытяжки. Ни капли жира. Наверное, отец предпочитал обедать в городе. И ужинать. На стене, выкрашенной выцветшим лимонным, висела акварелька темпьетто Донато Браманте. Он-то и был положен в основу архитектурной задумки их — его? — Октагона. когда планируешь принести первую жертву? Сэндвич упал на пол, соус от удара разлетелся каплями по лакированным доскам. хорошо что не кетчуп плохие ассоциации бы — Что ты хочешь, Трейси, господи боже? Трейси — или все же не Трейси, может, он сам придумал второй голос, может, он шизик — не успела ответить. К дому кто-то подъехал: сквозь шелестящую листвой тишину просочился звук мотора. Джо выскочил на веранду, толкнув распашную дверь так, что та врезалась в стену, и добежал по веранде до главного входа. Бело-синий старенький форд ранчеро; из-за бликов на лобовом стекле не рассмотреть, кто за рулём. Джо сунул руку в карман джинсов, надеясь нащупать пудреницу. Забыл в машине, черт бы ее побрал. Нервно почесал нос. Вроде по размеру такой же, как и был. Точно… или нет? Посмотрел на руки. Загар. Загар был? А вены и раньше так выпирали? Не вены — шланги… Из машины выскочила женщина в ярком желтом платье, перехваченном бисерным ремнём, и замахала руками, как мельница. Золотящиеся на солнце волосы и футов пять роста. Джо понятия не имел, кто это. — Джонатан! Это и правда ты! — Она слегка картавила, и от этого выговор казался нездешним, французским. Вечер в Париже прогорк от воспоминаний. Ее звали Бэт, и Джо а она ничего на секунду, пока не успел взять себя в руки, захотел стать ею.

***

Бэт привезла пирог с невыносимо сладким джемом из голубики, от которого у Джо сразу заболел один из верхних зубов, но отказываться от угощения было невежливо. вот и давись теперь вежливо — Мне когда Присцилла сказала, что в дом кто-то въезжает, я сразу поняла, что это ты! — Вот как. У Бэт была глубокая морщина между бровями, а справа у виска след от ветряной оспы. Но когда она улыбалась, на щеках появлялись ямочки и сглаживали изъяны кожи. — Ну конечно же! — Она с неожиданной силой потрепала Джо по предплечью. Пирог чуть не полетел на пол, к сэндвичу. — Слушай, а ты почти не изменился, только в детстве щеки были пухлые, а теперь нет. Джо не мог понять — она намекала, что он не похож на себя, или… — Это плохо? — Господи, Джо, да ты красавчик! Что значит — плохо? она от тебя в восторге крольчонок прикидывайся тигром — Странно, ты меня помнишь после стольких… — Ой, перестань, можно подумать. — Джо плохо понимал, что тут можно подумать, но решил не уточнять. — Расскажи про себя, из Стивена было никогда ничего не вытащить. Странно, что она пыталась это сделать. Джо пережевывал пирог. Надо очень аккуратно подбирать слова: вечером об их разговоре будет знать весь город. — Я реставратор мебели… — О, ну конечно! Кем бы ты еще мог стать! — До этой минуты Джо такой параллели не проводил. От Октагона не отвяжешься. — Если у тебя есть любимый диван прабабки, то могу сделать так, что на нем снова будет удобно сидеть. — А я о чем говорю, у тебя тут куча вещей. Правда, от прадедки. — Она неловко улыбнулась и сделала вид, что отпивает чай. Только вот мышцы шеи не дернулись, как обычно при глотке. Если в маленьком городишке появляется сплетня, то костёр, ею разожженный, не потухнет никогда. Джо споткнулся на намёке и решил замести его под коврик: — А ты чем занимаешься? — Так дедов магазин. Помнишь? На Уотер-стрит, ты должен был его проезжать, когда… — А, точно, точно. Джо понятия не имел, где находится эта Уотер-стрит и о каком магазине речь. Он надеялся, что в Скаухегане, в Октагоне будет тихо, почти мертво, но оказалось, тут так же шумно, как и в Чикаго. Джо еще раз украдкой взглянул на Бэт — на узкие плечи, на ногти, покрытые синим лаком, — и решил, что ею он все же становиться не хочет. К своему куску пирога она даже не притронулась.

***

Механик, Колин, выпрямился, захлопнул капот доджа и с задумчивым видом начал оттирать руки от машинного масла тряпкой, испачканной в машинном же масле. В ширину он был как два Джо — монументален, с пивным животом и накачанными руками. — Слушай, ну, я посмотрю, дня через два подгребай. — Голос у него был под стать внешности, будто из бочки вещал. Колин достал пачку красных «Мальборо», но сигареты не вынул. — Посмотрю… Джо бы спросить, почему не посмотреть прямо сейчас, но вместо этого кивнул, отвернулся, изо всех сил заставляя себя не ссутулиться, и начал вытаскивать из багажника велосипед. Нашел его в кладовой в подвале. Швинн Стинг Рау. Короткая рама, высокий руль-рогатка и длинное седло в форме ведра. Неуместный велосипед. Подростковый. Даже держа его в руках, Джо чувствовал себя старым и нелепым — устаревшим. А вот велосипед был как новый, точнее, он и был новым. Ново-старым. Конечно же, отец никогда на нем не ездил, тогда зачем купил?.. Колин ужасающе громко кашлянул, и в этом кашле легко угадывался смешок. — Во ты вырыл, давай хоть переднюю шину подкачаю. Джо кивнул. Он изнемогал от того, что так долго занимал центр внимания этого огромного человека — хотелось сбежать как можно скорее. ой да перестань обычный жирдяй и лицо как гренка Джо не слушал Трейси, он забрал у Колина свой велосипед, сел на него, не выдержал и все же ссутулился. Надо бы заехать в магазин, но тогда придётся углубиться в город, привлечь еще больше внимания… Это уже слишком. Он вполне протянет пару дней на упаковке корн флейкс, двух замороженных лазаньях и бутылке кока-колы. Еще оставался кусок пирога, но тут уже надо выбирать, что нестерпимее — голод или зубная боль. Он проехал по Мэддисон-авеню, мимо муниципалитета: от красного кирпича так и веяло бюрократией — оно смотрелось чужеродным среди двух-, трёхэтажных аккуратных домиков. И, естественно, мимо кондитерской он тоже проехал, заметил вывеску слишком поздно, рассматривая барельеф под крышей и выбитую в камне надпись «augusta trust kompany». Джо готов был рассматривать что угодно, лишь бы отвлечься от мысли, что на него все смотрят. А на него, конечно же, смотрели: никому не знакомый мужчина едет на подростковом велосипеде, как тут не уставиться… Он бы и сам… Все же в Чикаго было легче: там всем на всех плевать. Напряжение отпустило мышцы спины, только когда Джо свернул на дорогу, сжатую с обеих сторон лесом. Солнце пекло плечи и шею. Джо хотелось бы уловить запах сосновых иголок, мха и земли, но на деле пахло разочаровывающим ничем. Мимо него проехал фермер в ржавом пикапе, при виде велосипедиста он вяло махнул рукой, и Джо закивал головой, как китайский болванчик: руки от руля он отрывать боялся. Оставалось проехать мост, а потом минут десять, и… Джо резко затормозил, почти упал грудью на руль. На мосту через слабую реку, название которой Джо никогда и не знал, не то что не помнил, два парня молча пытались перекинуть девчушку через перила моста. Было слышно, как вода огибает большие камни-голыши с блестящими на солнце боками и как короткими куплетами поёт птица в лесу. Парень в майке с надписью «AC/DC» на груди вцепился девчушке в щиколотки, а второй в запястья, и они толкали ее через перила. На камни. Им было лет по тринадцать. перестань пялиться! заори! — Эй! — Все трое повернулись и так же молча уставились на него. — Отпустите ее! С ума, что ли, посходили?!

***

Девчушку пробило на рыдания, как только они вошли в прихожую. Она ревела, размазывая сопли по лицу, которое Джо даже не успел рассмотреть. Женщина-лампа смотрела на них со своего пьедестала, и ее обычно отрешенное лицо сейчас как будто было полно брезгливости. Джо тяжело вздохнул. — Давай-ка присядь. — Он кивнул на маленький пуфик у стены. — Скажи мне номер своей мамы, я позвоню и… можно скормить ей пирог — Не-е-ет! — Девчушка заорала так громко, что Джо вздрогнул от неожиданности и снова посмотрел на женщину, словно ища поддержки. Женщина молчала и тянула руки с матовым плафоном к потолку. — Как это нет? — Не надо! Джо сам присел на пуфик, оперся локтем о трюмо. И тут же отшатнулся в сторону — столешница была испачкана чем-то липким. Вечно он во что-то вляпывается… Девчушка вытерла нос пятерней и уставилась на Джо. Волосы у нее были светлыми, а брови и ресницы так вообще бесцветные. Джо много чего понимал в мебели, но ни черта не смыслил в подростках. Он потер указательным пальцем подбородок. — Тогда мне придется позвонить в полицию и все им рассказать. — Я хочу просто уйти! — Нет. Эти парни могут тебя ждать. Поэтому либо мы звоним твоей маме, либо в полицию. Выбирай. — Маме. — Отлично. Телефон висел на стене около той самой картины с темпьетто. Когда Джо снимал трубку, то боялся, что услышит пустое молчание линии. Но услышал обычный гудок. Он передал трубку девчушке и ради приличия отошёл подальше, к шкафу. На ней — надо бы спросить, как зовут — был джинсовый комбинезон, порванный на правом колене, и зелёная футболка в белую полоску. Чем она им насолила? Больше всего Джо пугало, что, убегая, парень-фанат «AC/DC» выкрикнул: «Увидимся, кура!» Просто так не отстанут. Девчушка пробурчала что-то в трубку, продолжая хлюпать носом, потом повесила ее на рычаг. — Меня зовут Бу. Сокращение? От чего? Бу… Бус… Бук… — А меня… — Джо. Мне мама сейчас сказала. Она скоро приедет. — Пока Джо переваривал новость, Бу резко осмелела и начала крутить по сторонам головой. — Отпад дом. Тут живут привидения? только привидения тут и живут И «что бы ни бродило там, бродило оно в одиночестве».