(не)безвозвратно

      За час до встречи Тоору решает: сегодня. Он скажет. Поставит жирную, твердую точку, разрубит этот гордиев узел раз и навсегда. Так дальше продолжаться не может.              Так больше не может жить он сам.              Как бы ни любил, как бы ни желал оставаться рядом. Хватит. Не так он себе представлял их отношения. Все свернуло совсем не туда и слишком уж затянулось. Они оба завязли чересчур глубоко. Это неправильно.              Он прервет эту ядовитую связь. Сегодня.              Ойкава хватает подушку с соседней половины кровати и роняет себе на лицо, плотно прижимая. Сучит ногами по постели, взбивая свежую отельную простынь. Прям как маленький. Вода в душе шумит, а полуотчаянный то ли вой, то ли рык глушит плотный слой перьев в подушке, и Иваизуми, конечно, ничего не слышит. Сколько он уже там сидит? Обещал сполоснуться с дороги и сразу выйти.              Ойкава размякает, раскидывает конечности звездочкой, продолжая лежать с подушкой на голове, и тяжело дышит. Пиздец как хочется разрыдаться, но он не плакал, наверное, с того просранного Карасуно матча в старшей школе. Сейчас то поражение уже далеко не на первом месте его разочарований.              — Ты чего тут натворил, Дуракава?              Хаджиме ругается и хлещет его влажным полотенцем по голой ляжке. Тоору ойкает от неожиданности и спихивает подушку в сторону. Номер постепенно наполняется запахом стандартного гостиничного шампуня, исходящего от горячего после душа тела Иваизуми.              — Ты долго, Ива-чан, я ждать устал, — нудит Ойкава и косится взглядом на непозволительно красивого Хаджиме, когда тот вытирает влажные волосы. — И не тряси тут своими причиндалами у меня перед лицом.              Тоору перекатывается на кровати к дальнему краю и снова пялится, буквально облизывая взглядом каждый сантиметр вожделенного тела. Пока еще можно. Осталось чуть-чуть, и нужно впитывать — выжигать глубоко на подкорках — все линии мускулов, все родинки, шрамы, изгибы. Всего Ива-чана. И неважно, что Тоору даже с закрытыми глазами помнит, что на локте след от раны, когда Хаджиме рухнул с тарзанки за домом. А на правой икре бледная полоска от старого пореза — распорол арматурой, когда гоняли летом по заброшенной стройке.              — А сам че изголяешься тогда и голой жопой светишь? — фыркает Иваизуми и плюхается рядом.              Хлобысь! Шлепок по крепкой заднице Тоору звонко раздается в стенах номера.              — Ай, блин! Ива-ча-а-ан, за что? — капризничает Ойкава и кидает в Хаджиме подушку. — Точно след останется.              — За то что языком молотишь херню всякую. А мог бы рот чем-то другим занять.              Иваизуми швыряет полотенце на пол и наваливается сверху на Тоору.              — Задавишь же, — кокетливо жалуется он и елозит, чтобы полностью развернуться к Хаджиме лицом.              — Давно б уже так и сделал, если б мог, — якобы ворчит Иваизуми. Стискивает пальцами запястья Тоору, прижимая к матрасу. Смотрит глазами своими невозможными, щурясь так, что у Ойкавы все клубком внутри от предвкушения сворачивается. — Дурака ты кусок.              Целует, как голодный, горячо, зверско — Ойкава плавится. Терзает губы, языком буквально трахает, аж задохнуться от наслаждения хочется. Тоору стонет в поцелуй, мычит гортанно, и Иваизуми продолжает натиск. Кусает за губу, тянет на себя, вырывая из горла Тоору еще один протяжный стон, а потом на мгновение отпускает с тихим чмоканьем, так что между ними тянется тонкая и прозрачная ниточка слюны.              — Ива-чан, — у Ойкавы грудь часто вздымается от загнанного дыхания, — ты меня совсем не щадишь.              Куксится наигранно, едва пряча хитрющую ухмылку (вот же типичный Говнюкава, с любовью думает Ива-чан), и лижет саднящие губы.              — Опять, гляжу, распизделся. Открой-ка рот, только молча.              Приказывает, глаза дикие, и Ойкаву жесть как ведет от этого властного тона и хриплого от возбуждения голоса. Каждый раз штырит, как в первый, сколько бы лет ни прошло.              Ойкава — послушный мальчик, выполняет все указания. Хаджиме медленно, даже лениво, обводит кончиком языка по кромке его зубов, щекочет чувствительное нёбо, буквально вылизывает. Тоору толкается языком ему навстречу, будто борьбу затевает, а потом начинает со вкусом посасывать.              Иваизуми опять отстраняется первым, но всего на секунду. Переводит дыхание и перемещается к основанию челюсти. Тоору тихо всхлипывает, когда Хаджиме добирается мелкими поцелуями вдоль подбородка до самого уха. Втягивает мочку в рот, причмокивает. Ойкава сладко мычит и коротко вздрагивает, когда Хаджиме прикусывает мягкую кожицу и сопит.              Переплетая их пальцы в замок, Иваизуми вновь возвращается к губам Тоору и целует, но на этот раз медленней и нежней, словно смакуя. Чувствует, как крепкий стояк Ойкавы тычет в живот, растирая по коже первые капли смазки. У самого уже тоже яйца гудят.              Разомлевший Тоору следит из-под полуопушенных век, как Иваизуми привстает и присаживается на коленки. Без его жаркого тела Ойкава ощущает легкую прохладу на коже, а без тяжести веса Хаджиме на себе становится как-то пусто.              — Ложись на живот, — снова командует Ива-чан.              Водит на пробу ладонью по возбужденному члену вверх-вниз, дразнит. Наблюдает, как разнеженный ласками Ойкава под ним от такого вида на слюну исходит и жадно сглатывает.              Неторопливо перекатываясь, Тоору чувствует, как сильные руки Хаджиме подхватывают его, впиваясь в бока, и ставят в коленно-локтевую. По рукам разливается слабость, поэтому Тоору позволяет себе растянуться, падает грудью на подушку, и только поддерживаемая Ива-чаном задница торчит кверху.              — Хм, смотрю, уже наиграться с дыркой своей успел, пока меня ждал? Или еще дома начал? — с азартом спрашивает Хаджиме и трет подушечкой пальца около ануса.              Тоору отклячивает задницу, чуть дергается навстречу. Просит. Изнывает уже. Хаджиме вводит палец буквально на две фаланги, раззадоривает и вынимает обратно. И так повторяет несколько раз.              — Ива-ча-а-ан, пожалуйста, — куда-то в матрас хнычет Ойкава.              Нельзя тратить время впустую, сегодня — последний раз. Он знает, что насытиться впрок все равно невозможно, зато трахаться до отключки — вполне. Пусть Ива-чан берет без остатка, пусть выжмет все соки, чтобы не чувствовать пустоту хотя бы до завтра, к моменту, как Тоору признается, что это безвозвратный финал их истории.              Когда Иваизуми наконец пристраивается, закончив с презиком и смазкой, Тоору аж замирает и, кажется, на секунду перестает дышать, пока Хаджиме не толкается внутрь.              Иногда Тоору выпадает из реальности, проваливается в воздушные ямы и снова ощущает быстрые фрикции. Он натурально плачет и даже на миг пугает Хаджиме, но заплетающимся языком кое-как лопочет в ответ «охуенно» и просит трахать сильнее. Задница уже горит, а следы впивающихся в кожу пальцев Ива-чана вряд ли скоро сойдут. И плевать, он рад любой его метке.              Иваизуми ближе к развязке вбивается более рваным темпом, наклоняется и целует Тоору то в плечи, то в шею, кусает за загривок. Одной рукой стискивает его член и дрочит в такт. Ойкава сначала скулит, а позже и вовсе срывается на крики — аж голос сипит, — отчего Иваизуми вконец сносит крышу и все тормоза. Рычит сквозь стиснутые зубы и с наслаждением кончает, продолжая по инерции двигаться, пока член не выскакивает из раскрасневшейся и скользкой от вытекающей смазки задницы Ойкавы.              Спина Тоору часто вздымается, по позвоночнику катится пот. Сил нет даже чтобы перевернуться, так и утыкается мордой в подушку.              — Ты как? — спрашивает размякший возле него Иваизуми. Тоже под ноль выдохся.              Ойкава медленно оборачивается и разлепляет припухшие глаза.              — Дуракава, блин, ты чего ревешь-то? — опять шугается Хаджиме. Он, конечно, в курсе, что Ойкава та еще королева драмы, и как его после секса размазывает, но это совсем перебор.              — Люблю тебя, Ива-чан, — признается и растягивает рот в улыбке. — Пиздец, как люблю. Прям сдохнуть охота.              — Ну что ты там мяукаешь как котенок. — Хаджиме переваливается на бок и тискает Тоору за щеку, теплую и влажную от слез. — Говори нормально.              — Не притворяйся, будто не слышал, — отмахивается тот. Шуршит по матрасу рукой, нащупывает ладонь Ива-чана и цепляется намертво.              — И я тебя, соплежуя, тоже люблю, — шепчет Хаджиме, а свободной рукой смахивает соленые капельки с ресниц. — Развел тут сырость. Не буду с тобой трахаться больше.              Ойкава фыркает, думая, что Иваизуми даже не догадывается, насколько он сейчас близок к правде. Надо признаться. Взять яйца в кулак и вывернуть душу, но прекратить себя изводить.              У тебя ведь жена, Ива-чан. Ты же сам ее такую правильную выбрал. Такую нормальную. Чтобы родителям показать не стыдно, представить приятелям своим важным, которые иначе могли отвернуться. Чтобы маленьких Ива-чанов настругать ради будущего семьи. Ведь я не могу ничего из этого для тебя сделать.              Так зачем мучаешь, продолжая меня любить?              Ойкава отклеивается кое-как от подушки и садится. Руку Хаджиме выпускать совсем не хочется.              — Ива-чан, мне нужно сказать тебе…              — Я на развод подал, — прерывает Хаджиме, будто его внезапно осеняет, что глупый Дуракава ерунду же сморозит, если его вовремя не заткнуть.              Ойкава так и зависает с открытым ртом. Моргает, пытается слова подобрать, но в башке кавардак сплошной.              — Хватит уже притворяться, Мизуки-тян обманывать и в образцовую семью играть, — продолжает Иваизуми. Озадаченная физиономия Ойкавы над ним до жути смешная, хоть фоткай, но важнее донести смысл сказанного. А поржать он позже успеет. Вместе с Тоору. — Плевать, короче, даже если родители будут против. Пусть хоть из семейного реестра вычеркивают. Насрать. Я уже давно от них не завишу.              Иваизуми дергает Ойкаву обратно, укладывает себе на живот и стискивает улыбающееся лицо Тоору в ладонях. Жуть как поцеловать тянет.              — А ты им еще не сообщил?              — Пока нет, только с Мизуки все обсудил.              — И как она отреагировала?              — Спокойно, без обвинений. По-моему, она давно о нас догадывалась.              Отчасти Ойкаве становится жаль Мизуки. Он, конечно, редко с ней пересекался, избегал посещать дом Иваизуми в ее присутствии. Кажется, после их с Хаджиме свадьбы два года назад — сразу после окончания университета — Ойкава виделся с Мизуки от силы четыре раза. Он ревновал, он завидовал, он, наверное, ее ненавидел, пусть и трахался с Иваизуми весь последний год у нее за спиной.              Ойкава честно пробовал злиться, винить Ива-чана, что тот под устои семьи прогнулся, бросил его под гнетом давления влиятельной матери. Женился на девушке, которую та, конечно, одобрила. Пробовал целый год, но не мог, хоть убейся. Любил так, что на стены от боли хотелось карабкаться. На гордости своей станцевал без сожалений, когда Хаджиме плакал, целуя руки, признавал наконец, как жестоко он проебался.              Теперь Ойкава никому не позволит забрать своего Ива-чана. Зубами выгрызет из чужих рук, если понадобится, но Хаджиме не отпустит.              Они обмениваются легкими, почти целомудренными поцелуями, хотя ладони Иваизуми отнюдь не невинно тискают Ойкаву за задницу.              — А ты о чем хотел поговорить? — вспоминает Хаджиме.              — Да так. — Тоору трется о пах Иваизуми. Приманивает. Теперь им можно не торопиться. — Мелочи. Давай лучше повторим? Я очень скучал, Ива-чан.