(не)безвозвратно

      Сколько себя помню, я всегда любил фотографировать. Котят на улице, случайных прохожих, облака в ярком небе, витрины, машины… Я видел удачные кадры во всем, что другим казалось обыденным. С годами тяга к фотоискусству ничуть не угасла. Я по-прежнему люблю глядеть на мир через объектив камеры. И на отснятые кадры, где моменты застывают во времени. Люблю по щелчку затвора создавать историю, какой ее вижу именно я. Но больше всего…              Больше всего я люблю фотографировать его.              Едва он выходит на площадку, как стайка поклонниц справа от меня мгновенно реагирует и начинает верещать, подскакивая на месте.              — Ммм… Котаро-кун такой красавчик.              — У него ведь нет девушки? Кажется, я слышала, что он встречался с третьекурсницей, но они расстались еще в начале семестра.              — Значит, у меня есть шанс.              — Ага, встань в очередь. За ним пол-универа хвостиком бегает.              — Ой, прям помечтать нельзя?              — Да ладно. Гляньте лучше, у него такие красивые руки. Представьте, каково это, когда он крепко тебя обнимает.              — Ох, хотела бы я узнать, какой он в постели.              Стараюсь абстрагироваться от их щебетания, сосредотачивая всё внимание на площадке. Пока команды разминаются, делаю несколько пробных снимков с общим планом, а затем ловлю в кадр лицо капитана. После едва не проигранного матча на прошлой неделе Бокуто-сан был заметно подавлен, но сегодня он энергичен и с энтузиазмом отвечает на поддержку болельщиков. Навожу объектив ближе, любуясь пару секунд его широкой улыбкой в свое удовольствие, и лишь затем снимаю.              — Кейджи-кун, а можешь и нас сфотографировать? — просит одна из подскачивших ко мне фанаток, хлопая тяжелыми от обильного слоя туши ресницами. — У тебя всегда такие классные фотки получаются.              — Ладно. — Соглашаюсь, лишь бы отстали.              Когда матч завершается победой Фукуродани, Бокуто-сан по традиции еще некоторое время обходит вокруг площадки, заигрывая с трибунами, дарит восторженным фанаткам воздушные поцелуи, подмигивает и складывает ладонями сердечки, отчего девушки разрываются между желанием упасть в обморок и отправить в полет свои трусики.              Остановившись перед сектором, откуда я снимал игру, Бокуто-сан смотрит едва ли не прямо в объектив, и я спешно щелкаю затвором, чтобы не упустить идеальный момент. А когда он машет, я на мгновение замираю, но девичий визг позади быстро заставляет опомниться. Мимолетная радость, охватившая меня, теперь смущает. Размечтался не хуже визгливых болельщиц.              — Эй, Акааши, дай фотки глянуть.              — Да, покажи че наснимал.              Двое парней из команды, еще не успевших уйти в раздевалку, вихрем подлетают ко мне, заметив по пути к выходу, и виснут, словно мы уже давние приятели. Я чувствую запах свежего пота, а разгоряченные после игры тела обдают меня влажным теплом. Мысленно радуюсь, что надел блейзер и не чувствую прямого прикосновения к коже.              — Фотографии будут в групповом чате ближе к выходным, — отвечаю, стараясь выбраться из-под веса двух навалившихся на меня туш. Оба как минимум на полголовы выше и в общей сложности тяжелее меня килограмм так на двадцать. — Сначала мне нужно отобрать лучшие и слегка обработать.              — Ну-у-у, Акааши! — нудит второгодка, кажется, его зовут Тачибана. — А вдруг ты решишь, что все замечательно, а по факту у меня там рожа кирпичом.              — Да она у тебя по жизни такая, — ржет прям мне в ухо второй, один из доигровщиков, чьего имени я точно не помню.              — Иди в жопу, Ёсунари.              Тачибана наконец отпускает меня, чтобы отвесить тому пинка. Ёсунари, едва не заехав локтем мне в нос, отскакивает в сторону, так что потеряв бдительность из-за вспыхнувшей, хоть и не всерьез, потасовки, я упускаю момент, когда с моей шеи стягивают камеру.              — Эй, парни, смотрите, что раздобыл.              Вице-капитан — третьекурсник Кобаяси — вместе с фотоаппаратом подскакивает к копошащимся между собой Ёсунари и Тачибане и, нагло позыркивая, чтобы проверить, не ринусь ли я отбирать камеру, начинает листать сделанные мной снимки.              — Верни, — прошу я, даже не пытаясь звучать вежливо.              — Да мы быстро, Акааши, глянем одним глазком. — Тачибана придвигается вплотную к Кобаяси.              Понимая, что слова бессмысленны, я приближаюсь к их троице и тяну руку, но держащий камеру Кобаяси мгновенно реагирует на мой выпад и отпрыгивает назад.              — Да чего ты так нервничаешь, Акааши? — смеется. — У тебя там фотки члена, что ли?              Искрометная до отрыжки шутка вызывает общую вспышку хохота, а мне ничего больше не остается, кроме как ждать, когда они наиграются. Не драться же лезть, когда расстановка сил заранее проигрышная.              — О, наш Бокуто во всей красе, как и всегда, — восклицает Тачибана, и я непроизвольно дергаюсь. Нет, все нормально, я фотографировал всех достаточно, чтобы снимки с Бокуто-саном не выделялись среди прочих.              — Ага, хоть на обложку. Совень-выпендрежник, — бодро поддакивает Ёсунари.              — Да тут полно фоток кэпа. Акааши, — зовет Кобаяси, — ты, смотрю, поклонник нашего Бо. Сплошь его физиономия мелькает. Ооо! Да тут не только личико. Зацените-ка, какие ракурсы.              — Теперь ясно, куда конкретно все девчонки с первых рядов пялятся.              — Отдайте, пожалуйста! — аж тошнит от того, как жалко звучит мой голос, но терпеть подступающий позор становится невыносимо. Коря себя за потакание своим дурацким прихотям, я опять рвусь в попытке забрать фотоаппарат, но успеваю ухватиться лишь за ремень, отчего камера едва не выпадает из ручищ Кобаяси.              — Эй, уронишь — сам виноват! — вопит он. — Чего ты так злишься, Акааши? Неужто правда на Бокуто запал?              — Кто тут упоминает всуе имя великого капитана Фукуродани?              Обернувшись на голос, утыкаюсь взглядом прямо в лицо Бокуто-сана. Он успел переодеться и пахнет чем-то ментоловым, а обычно уложенные волосы свободно свисают на лоб из-под полотенца.              — И чего вы тут еще болтаетесь?              Бокуто-сан останавливается почему-то возле меня, и его близость смущает в сложившейся ситуации. Господи, только бы не начать краснеть, как влюбленная школьница.              — Да вот, Акааши фотки пытался зажать, — лыбится Кобаяси. — А оказывается, у него тут вся галерея тобой забита.              — Неправда! — вырывается у меня, так что хочется подойти к стене и ушибиться головой с размаху.              — Да вы просто завидуете, — отшучивается Бокуто-сан, переводя акцент с меня на парней. — Я ас, капитан и просто чертовски хорош, так что, кого снимать, если не меня.              Бокуто-сан шагает вперед.              — Ладно, парни, повеселились и хватит. Верните Кейджи его камеру и валите уже мыться, от вас за версту разит запахом нашей упорной победы.              — Держи, Питер Паркер. — Кобаяси протягивает мне фотоаппарат. — И не сердись, ладно?              Хлопает меня по плечу и удаляется в раздевалку в компании Тачибаны и Ёсунари.              — Все в порядке, Акааши? — спрашивает Бокуто-сан, и я ловлю себя на мысли, что нечасто вижу его без привычной яркой улыбки, громких эмоций и каким-то более взрослым.              — А, да, спасибо, — улыбаюсь чертовски натянуто. В основном от неловкости. Никогда еще я не общался с ним лично. Да и вообще с момента поступления в университет год назад. Запасть, как та шумная стайка фанаток, основательно влипнуть в Котаро Бокуто по самые уши я умудрился, а попробовать завязать разговор — нет.              — Не обижайся, они нормальные ребята, только шутки у них дурацкие.              Улыбается так мягко, что мои уши, наверное, уже огнем горят.              — Правда, все хорошо. Просто не люблю, когда трогают камеру без разрешения. Я пойду? — зачем-то уточняю, хотя теперь-то точно никто меня не держит.              — Конечно! И спасибо за фото, тренер всегда хвалит твои снимки.              — Эм… я рад.              Из раздевалки доносится очередной взрыв смеха, заставляя меня внутренне сжаться.              — Ну, увидимся, — бросает Бокуто-сан, подмигивает мне и уносится обратно к команде, оставляя меня одного.              * * *       — Акааши, ты идешь в субботу на фестиваль?              Кенма подбирается ко мне так тихо, что я непроизвольно вздрагиваю, едва не поперхнувшись остатками онигири. Запиваю молоком и двигаюсь, чтобы Кенма сел рядом.              Хоть мы и учимся на параллели, часть занятий наши группы посещают совместно, поэтому как-то само собой сложилось, что мы с Кенмой Козуме стали кем-то вроде приятелей: то ли из-за схожести характеров, то ли из-за отсутствия каких-либо близких контактов с остальными студентами. Впрочем, Кенма мне нравился, и я видел, что это взаимно.              — Декан попросил меня сделать фото для клубов, которые принимают участие, так что в любом случае пробуду там какое-то время. А ты?              Прежде чем ответить, Кенма теребит в руках выключенную сейчас игровую консоль, с которой редко расстается, а щеки, частично завешанные длинными волосами, слегка алеют.              — Ты знаешь Куроо, третьекурсника из театрального клуба? — спрашивает Козуме, обращаясь скорее к своим коленкам, чем ко мне.              — А должен? — неуверенно уточняю, а сидящие на два ряда ниже студентки озираются. Наверное, очередные воздыхательницы пеленгуют сигналы об объекте своих фантазий.              — Ну вдруг.              О других Кенма разговаривает редко, я бы сказал — практически никогда. Поэтому имя парня на год старше нас, еще и из кружка, в котором ни я, ни сам Кенма не состоит, явно звучит не без причины.              — И что Куроо? — Видимо, Кенма ожидает моей реакции, поэтому подталкиваю рассказывать дальше.              — Он… на фестиваль пригласил вместе с ним пойти, — смущенно выдает Козуме в ответ. — Странно, правда?              И косится на меня. А мне-то откуда знать?              — Вы настолько близко общаетесь? — искренне удивляюсь. Обычно, когда Козуме не зависает рядом со мной (погруженный в игру или обедая), то держится чуть обособленно, за редким исключением.              — В том и дело, что нет. — Кенма пожимает плечами. — Здоровались иногда, если встречались. Нас Лев случайно познакомил — тот высоченный русский, который со мной в группе учится, помнишь? Он тоже в театральном.              — И все?              — Ага. — Козуме кивает.              — И что ты ответил?              — Спросил, не шутит ли. А он рассмеялся и заявил, что чрезвычайно серьезен. И я обещал подумать.              — Полагаю, ты ему нравишься, — заключаю я, немного завидуя. Пригласить на фестиваль Бокуто-сана я бы вряд ли отчаялся. А вот Куроо этот молодец.              — Да с чего бы? — вспыхивает Кенма, широко распахивая свои кошачьи глазищи. — Он же меня едва знает.              — Ну, иногда достаточно наблюдать со стороны, чтобы влюбиться.              «Уж кому, как не мне, понимать».              — Я же не девчонка, — возражает, хотя сам, могу поклясться, давно все понял. Просто вслух озвучить боится.              — Подозреваю, ты не хуже меня в курсе, что это, в общем-то, не проблема, — хмыкаю. — Если, конечно, у тебя нет предубеждений относительно такого рода отношений.              — Акааши, а ты бы, ну… согласился? — Кенма смотрит на меня с какой-то потаенной надеждой. На солнце его янтарные радужки красиво переливаются, а освещение падает так удачно, что тянет сфотографировать. Неудивительно, если Куроо и правда запал на него. Кенма явно принадлежит к той породе людей, которых для осознания собственной привлекательности необходимо ткнуть в сей факт носом и для закрепления результата убедительно повторить.              — Да, это ведь еще ни к чему не обязывает. И мне почему-то кажется, что и тебе Куроо нравится.              Кенма отводит взгляд, размыто дергая плечами: то ли «да, может быть», то ли «сам не знаю».              — В любом случае стоит попробовать.              До окончания перерыва мы больше к этой теме не возвращаемся: я дожевываю онигири, а Кенма на оставшееся время сразу забивает мысли игрой.              До фестиваля остается три дня.              * * *       Перед сценой в ожидании выступления последней группы толпится народ, кто-то топчется возле разномастных палаток с едой и напитками, а некоторые бессистемно разбредаются по всей территории парка, где проводится фестиваль. Закончив со съемкой, покупаю порцию такояки в лавчонке, где не нужно торчать в длинной очереди, и ухожу к удачно пустующей беседке с видом на набережную. Через полчаса должен начаться фейерверк в качестве завершающей ноты сегодняшнего вечера, поэтому после нескольких часов работы одинокое ожидание в тишине подходит мне чуть более чем полностью.              Проверяю мобильный и вижу сообщение от Кенмы: «мы с Куроо останемся смотреть фейерверк. приходи к нам тоже». Мы… Нам… Для того, кто до последнего сомневался, Козуме быстро освоился в новом статусе. Впрочем, при первой встрече Куроо показался мне приятным парнем, а его лицо буквально засветилось от счастья, когда Кенма появился в поле зрения. Оставляя их наедине, я, однако, попросил Кенму быть на связи и звонить мне при необходимости, если вдруг что-то пойдет не так. Судя по тому, что сигнал о спасении так и не поступил за последние два часа, у парней все в порядке. Вряд ли моя компания действительно будет уместна. А о деталях я спрошу позже.              — Акаа-а-ши-и-и!              Поднимаю голову, заведомо зная, кому принадлежит голос: ничей другой не заставит меня замереть, вспыхнуть и сновать застыть с наколотым на палочку такояки на полпути ко рту.              Бокуто-сан, энергично махая рукой, приближается к занимаемой мной беседке и солнечно улыбается, кажется, затмевая все фонари в радиусе пяти метров. Сердце заходится в легкой тахикардии, и я неиронично думаю, а не записаться ли мне к врачу на осмотр.              — Акааши-Акааши-Акааши-и-и! — Бокуто-сан едва ли не впрыгивает внутрь беседки и плюхается на скамью слева от меня. Он так близко, что мой нос обдает смесью из освежающего аромата его дезодоранта, терпкого запаха пропитанной дневным солнцем кожи и слабых сладковатых ноток алкоголя. — Почему ты совсем один?              — Работал, — киваю на сиденье, где лежит камера — единственное препятствие, что нас разделяет. — Вот освободился недавно, пришел сюда перекусить.              — Ох, я тоже весь день пропахал: там помоги, сям принеси. Всю команду подрядили. Никакого уважения к нашим выдающимся заслугам. — Вроде бы жалуется, но по довольному (хоть и правда уставшему) лицу заметно, что весельем он тоже не обделен.              — Да, я видел вас у палатки театрального клуба, когда друга провожал.              «Вы там с девушками флиртовали. Видимо, наисложнейшая из обязанностей, раз так вымотались», — хочется добавить, но, конечно же, я молчу, глотая абсолютно недозволительное чувство ревности, даже иметь которое по отношению к Бокуто-сану стыдно.              — Ааа, там мой бро рулит, но сегодня он ушел на свиданку, вот и заскочил его поддержать, — горделиво делится Бокуто-сан. — Куроо Тецуро, может, знаешь?              — Днем как раз познакомились. — Вот уж совпадение. — Это я к нему на встречу друга и провожал как раз.              — О, Куроо мне все уши о нем прожужжал. — Задорно смеется, так что смех напоминает очаровательное совиное уханье. — Так волновался, что тот милый скромняга откажется с ним пойти.              Бокуто-сан садится поудобнее, подгибая под себя одну ногу, так что теперь он всем корпусом повернут ко мне.              — Кенма тоже сомневался, но я посоветовал ему сходить.              Откладываю в сторону картонку с недоеденными такояки, которую весь разговор мял в руках. От волнения аппетит как отрубило. Мандражирую внутренне, словно от холода, несмотря на духоту. И в горле сохнет: то ли от остроты такояки, то ли от волнующей близости Бокуто-сана.              — Много наснимал сегодня? — Бокуто-сан опускает взгляд на фотоаппарат, будто ранее вовсе его не замечал.              — Надеюсь, достаточно, чтобы декан остался доволен, — отвечаю, вспоминая все наставления и пожелания Киеши-сенсея перед началом фестиваля.              — А можно посмотреть? — на пробу спрашивает Бокуто-сан, и я сдавленно сглатываю, видя как он заискивающе глядит мне прямо в глаза. — Я помню, что ты не любишь, когда трогают камеру без разрешения, но ты сам мне покажи, а я даже прикасаться не буду. Честно-честно!              Бокуто-сан выставляет перед собой руки и тут же демонстративно прячет за спиной, мол, вот, Акааши, не единого соблазна даже пальцем притронуться.              Поначалу хочу возразить, убедить, что я полностью ему доверяю, но когда Бокуто-сан приближается вплотную так, что наши плечи соприкасаются, я быстро отсеиваю мысль передать камеру ему в руки.              Я листаю кадр за кадром, и комментарии Бокуто-сана раздаются у меня рядом с ухом. Его теплое дыхание щекочет кожу на виске и на шее, и, наверное, я опять краснею, как школьница из седзе-манги, благо что в мягких сумерках это едва различимо. Правая рука давно уже расслабленно покоится на деревянной рейке позади меня, и иногда невзначай я чувствую невесомые мазки пальцев по своей спине.              — Знаешь, это несправедливо, Акааши! — вдруг восклицает Бокуто-сан. — Тебя нет ни на одном фото.              — Я предпочитаю снимать других, — оправдываюсь.              — Дай-ка. — Бокуто-сан аккуратно забирает из моих ладоней камеру, бегло осматривает, а затем наводит объектив на меня. — Твоя очередь, Акааши. Скажи «сы-ы-ыр!»              — Бокуто-сан, не надо. — Пытаюсь отвернуться, глупо, почти неосознанно улыбаясь.              — Акааши, ну пожа-а-алуйста, — канючит он. — Ты сейчас очень красивый.              Бум! Как разряд тока по венам.              — В смысле ты всегда красивый, — тут же исправляется Бокуто-сан, и у меня, черт возьми, зашкаливает пульс. — Так что попозируй чуть-чуть, а? Сделай это для меня.              Звук затвора и мягкие интонации голоса Бокуто-сана затмевают гудящий шум толпы, а картинка за пределами нашей беседки расплывается темно-желтыми пятнами ночи и фонарей, оставляя четким лишь силуэт Бокуто-сана.              — Бокуто-сан, скоро фейерверк начинается.              Он бросает взгляд на часы, соглашается, что следует найти подходящее место, и возвращает мне камеру, где теперь, кажется, около сотни моих фотографий.              Покинув беседку, мы находим место под деревом, чуть позади от основной массы зрителей, и в тот же момент Бокуто-сан дергает меня за рукав и указывает на знакомую парочку чуть по диагонали от нас: Кенма в накинутой на плечи рубашке Куроо прячется в тесном кольце его рук.              Когда залпы салюта разносятся над головами, а небо озаряется яркими всполохами фейерверка, Бокуто-сан обхватывает меня за плечи и тесно прижимает к себе.              — Нам ведь еще нужна и совместная фотография, верно?              Отринув все сомнения, киваю и обнимаю Бокуто-сана за пояс, всеми фибрами мечтая, чтобы салют не заканчивался. Наше изображение на экране буквально завораживает. Не могу отвести глаз от лица Бокуто-сана, на котором отражаются цветные огни. Он дважды жмет на кнопку, запечатляя прекрасный момент не только в моей, но и в памяти телефона.              — Ладно, эта последняя, — предупреждает он, и я, едва тому веря, ощущаю касание его пальцев на своем подбородке.              Когда мы целуемся, о фото ни один из нас уже и не вспоминает.