И вечности мало

Хантингтон — последняя остановка в небольшом путешествии. Последний день за пределами Мистик-Фоллс. Последний день, не наполненный пугающим ожиданием неизвестности. Деймон протягивает Эдме ключ от её номера. — Отдохни хорошенько. Потому что я не знаю, когда удастся в следующий раз. — Ага, может, и на том свете, — мрачно усмехается она. Деймон ничего не отвечает. Просто ждет, пока она зайдет вовнутрь и закроет перед ним дверь. После этого он лбом прижимается к деревянной поверхности и прикрывает глаза. Ему страшно за неё. И он ощущает, что та, кого он взял под свою ответственность, скоро окажется в величайшей опасности, а он ничего с этим сделать не может. Эдме же тоже не спешит отходить от двери, после того, как запирает ее. Прислоняется ладонью и глядит задумчиво долгих несколько минут, будто бы видит насквозь. Потом всё же идет в сторону ванной, на ходу избавляясь от одежды, бросая ее на полу. Босыми ногами проходит по кафелю, заходит в душевую кабину и резко включает холодную воду. Ей нужно смыть с себя все мысли и предчувствия. Не смывается одно: последний увиденный ей взгляд пронзительных голубых глаз Деймона. Он смотрел с беспокойством и, кажется, даже с надеждой, что она передумает и откажется ехать. Эдме не понимает, почему именно он так рьяно протестует, ведь то, что они должны сделать, решит все его проблемы. Деймон. Эдме ощущает себя в безопасности. Она больше не одинока. Почему-то она верит ему. И ей не хочется, чтобы он оставил ее. Потому что ещё никогда она не ощущала настолько бескорыстной заботы. С Деймоном, несмотря на то, что его сложно назвать хорошим человеком, она хочет периодически поступать правильно, как это время от времени делает он. Но главное то, что с ним она начала в каких-то мелочах заботиться о другом. Она и не знала, что в ней это есть. Он позволил ей год прожить мирной, почти нормальной жизнью, какой у неё никогда не было. Есть пиццу, смотреть дурацкие передачи и гулять на проклятом озере — это совсем не предел мечтаний здравомыслящего человека. Но для Эдме было глотком свежего воздуха. Она была вынуждена скрываться, но, как ни странно, впервые за более чем пятивековое существование ощущала себя свободной. Но свободе пришёл конец. Теперь она снова позволит надеть на себя цепи и даже добровольно пойдёт на собственную практически казнь. Что сделает ей Майкл? Да всё что угодно. Они уже решили, что в случае гибели Эдме Доротея снова сделает заклинание переноса крови — это очень сложно, но её сил должно хватить. Поэтому ветвь Клауса, может, и не пострадает. Но она сама рискует совершенно точно. Однако Эдме счастлива, что у неё хотя бы был этот год.

***

Бонни растягивается на кровати в позе звезды и устало выдыхает. — Меня укачало! — хнычет она. — Хочешь, обращу тебя? Никогда больше укачивать не будет. Беннет закатывает глаза и запускает в Энзо подушкой. Он бесит ее ничем не меньше, чем раньше. Просто теперь он с ней спит. Ну, ещё, пожалуй, заботится, приносит завтрак по утрам, живёт с ней, говорит, что она та ещё заноза, но, вообще-то, лучшая девушка на земле. И всё это так странно между ними, но отчего-то кажется ей правильным. Он пристраивается на край кровати и переплетает свои пальцы с её. — Тебе страшно вернуться в Мистик-Фоллс? Она не знает, что ответить. Наверное, страшно. Ведь от того, что там произойдет, зависит очень многое. Она ничего не смогла сделать, когда убили Клауса и жизни всех её друзей висели на волоске. Вдруг и сейчас где-то подведет? Бонни ощущает слишком тяжёлый груз ответственности на своих плечах. Энзо ловит смятение в её глазах. — Всё будет хорошо, мы справимся. Ты справишься. Он говорит совершенно уверенно. Энзо никогда в ней не сомневался, даже после её огромных неудач. Бонни зевает. Как же ей хочется спать! Он улавливает её желание и ложится рядом, сгребая её в объятия. — Спи, Бонни. И не думай о плохом. Он целует её в макушку. — Я люблю тебя, — засыпая, шепчет она. — И я тебя, — совершенно легко говорит он, носом утыкаясь в душистые волосы с ароматом жасмина.

***

Деймон слышит неуверенный стук. Будто мышонок скребется. — Кто там? Дверь открывается и на пороге возникает Эдме. В простом голубом сарафане, с мокрыми волосами, видимо, только что из душа. — Не спишь? Он качает головой и приглашает её войти. — Бурбон? — предлагает присоединиться. На журнальном столике стоит начатая бутылка. Она охотно принимает стакан с янтарной жидкостью и тут же залпом выпивает. Она и не помнит, в какой момент полюбила это пойло. Должно быть, всему виной Деймон, употребляющий его буквально литрами. Он подливает ей ещё. — А тебе чего не спится? Она пожимает плечами. Просто захотелось прийти к нему. Эдме не привыкла анализировать свои действия. В номере царит мрак. Плотные шторы задёрнуты, а свет создаёт лишь тусклый торшер в углу. Она вообще заметила, что Деймон любит темноту. Хотя, надо сказать, это свойственно для вампира. Эдме не знает, что сказать. Ей вполне комфортно молчать с ним, слушая лишь мерное тиканье часов на стене. Она ощущает согревающий алкоголь внутри себя. Ей уютно, пожалуй. Поджимает под себя ноги, голову укладывает на спинку дивана и ладонь непроизвольно находит руку Деймона. Он поворачивается к ней, не отводит взгляд. И она вдруг признается. Хотя, разумеется, не собиралась. — Мне страшно. Он откидывает назад несколько её мокрых прядей. Потом приближается настолько, что своим дыханием опаляет её щеку. Она может каждую прожилку разглядеть в небесной радужке его глаз. — Я сделаю всё, чтобы защитить тебя. Клянусь. Он не может пообещать ей, что всё будет хорошо. Но уверен в одном — в себе. Он не простит себе, если позволит чему-нибудь с ней случиться. И он будет рядом. Ни на секунду не оставит её. Эдме не отшатывается. Его тёплое дыхание успокаивает. — Спасибо тебе. За всё. Она давно хотела это ему сказать. Спасибо за то, что столько раз спасал жизнь, за то, что не дал уйти в бездну отчаяния, за то, что показал что-то за пределами её горизонта, за то, что не оставил одну. Эдме не знает, что это за чувство такого тепла внутри, когда он рядом. Она вообще мало что об этой жизни знает. Она помнит, что с Клаусом такого не было. С ним сердце билось как бешеное, сердце сковывало, тугой узел затягивался, а кожа его тогда, когда она ещё была человеком, казалась прикосновением льда. С ним было таинственно, безумно, но никак не спокойно и тепло. От него всегда исходило слишком много опасности. Но Эдме больше не видит его перед глазами каждую секунду, хотя никогда не вычеркнет из сердца. Просто нужно жить дальше. И нужен кто-то рядом. У Эдме отчаянная потребность в этом самом тепле. Деймон видит блеск в её глазах. Трепетно пальцами скользит по её щеке. Будь его воля — он бы схватил её сейчас и бежал как можно дальше. Но всё, что у них есть — эта ночь. От неё пахнет пятивековой юностью. И, пожалуй, он немного сходит с ума. Тонет в изумрудном омуте. Это всё совсем неправильно, разумеется. Она и всё, что с ней связано, — это по умолчанию опасно. Да только вот в какой-то момент становится наплевать. Они, разумеется, не должны. Но, вопреки крику рассудка, он подается вперед и совсем осторожно целует в уголок губ. Бережно, будто боится спугнуть дикую бабочку. Эдме перестает дышать. Так не должно быть. Её муж мертв, девушка Деймона спит в гробу, однако это всё равно не может произойти. Но… Но эта ночь последняя. И, возможно, у них больше не будет ничего. Эдме целует в ответ, прижимаясь губами, будто бы умоляя не отпускать ее. Деймон тянет ее на себя, чтобы она оказалась у него на коленях. Руки обвиваются вокруг тонкой талии, она такая легкая, будто вот-вот невесомым видением растворится в воздухе. Руки, губы — они двигаются немного неловко, нерешительно, но оторваться друг от друга невозможно. — Мы делаем ошибку, — шепчет она. Эдме бы отшатнулась от Деймона. Но все причины пропадают, затмеваются желанием почувствовать. Разве нельзя ей ухватить у этой жизни хоть капельку тепла? — Полностью согласен, нам нужно остановиться. И Деймон целует ее так, будто это последнее, что им в жизни доведётся сделать. Он не просит мысленно прощения у Елены, потому что больше не думает о Елене. Есть только эта девушка, её податливые губы, шелковистая кожа, твердый диван и темнота номера. Она вся умещается в его руках. Её поцелуи с горечью. Ничего сладостного и карамельного, лишь отчаянное желание. Её руки вцепляются в его плечи, будто она боится, что сейчас он исчезнет. Но Деймону нигде в данный момент не хочется быть, кроме как здесь, с ней. — Деймон, пожалуйста. Нет ни нежности, ни любовных игр, ни долгих прелюдий. Лишь самое откровенное открытое отчаяние на двоих. Доверие, будто бы они всю жизнь так и были вдвоём. Слияние чьего-то страха, чьего-то горя, чьего-то забвения. Пряжка ремня звякает в тишине. — Деймон, пожалуйста… Его ладони задирают подол сарафана и с треском рвут белье, будто бы у них совсем нет времени. Будто бы жизнь вот-вот сквозь пальцы проскользнёт. Он чуть приподнимает её, чтобы избавиться от узких джинсов. И тут же, без всякого промедления, буквально насаживает ее на себя. Она морщится от боли, но начинает двигаться навстречу, желая лишь как можно сильнее ощущать его в себе. Он теперь уже не смотрит ей в глаза, утыкается куда-то в острую ключицу. Они не издают ни звука, лишь прерывистое громкое дыхание в унисон. Это не занятие любовью. Это просто так необходимое слияние, единение. И ощущения. Самые сильные. На двоих. — Я тебя не оставлю, — снова повторяет он. И она, полностью заполненная им, прижимаемая к нему его сильными руками, несомненно, верит ему.