Белые области

(сейчас) Ян резко открыл глаза. В апартаментах императора Ками было пустынно и тихо. Огромная площадь спальни позволяла широченной кровати под вычурным балдахином затеряться. Несколько минут Ян лежал и бездумно пялился в складки темной ткани над своей головой, изредка перемещаясь взглядом на лепнину, расползающуюся по всему периметру потолка сложным филигранным узором. Спасибо, что хоть не зеркала. Если на вилле Тони не было кричащей роскоши, то тут ее оказалось с избытком. Дворец Ками над бездной, хрупкий и прекрасный снаружи, внутри являл собой намеренно мрачный образец позднего барокко, где распятые, освежеванные и выпотрошенные полуживые тела чередовались с черными диванами, украшенными вышитыми золотом кремовыми подушками. Разумеется, это была всего лишь очень реалистичная графика. Чертовски реалистичная, если бы спросили Яна. Пройдя мимо луж еще теплой крови, натекших на мозаичный пол, Ян еще долго странствовал по тысячам квадратных метров залов прежде, чем наткнулся на эту спальню. Она соответствовала его планам хотя бы в том, что тут можно было полежать и не чувствовать себя мухой, ползущей по ренессансной фреске. Из одного конца Нагорной проповеди в другой. Как будто все его мечты о больших пространствах вокруг были услышаны и воплощены с чрезвычайной скрупулезностью. Взгляд Яна с неудовольствием добрался до фонтана в углу. Да, вот фонтан все портил. Изящная беломраморная фигура юноши, к которому тянулись десятки когтистых лап демонов, изваянных с пугающей точностью, вплоть до сухожилий, напряженных в попытке схватить. Была ли болезненная эротичность скульптуры только в глазах смотрящего или задумана ее творцом, Ян не мог сказать наверняка. Подобные кошмарные сны изредка навещали его, но он не находил в них ничего привлекательного, а здесь на лице мраморного Ками застыло игривое выражение злобной нимфы, не просто удирающей от Пана, а заманивающей его в бездонное ущелье с бурным потоком и острыми скалами внизу. По стене за юношей тонкой пленкой медленно стекала кровь. То есть, подкрашенная алым вода, но Ян не мог бы ручаться наверняка. Он не подходил близко и не изучал консистенцию жидкости. Ками стоял в ней по щиколотки, и легко представить аллегоричность этого, если размазать всю пролитую им кровь по территории его империи, как раз наберется нужная глубина. Разумеется, Ян мог бы сменить этот интерьер, как и остальные, но его задачей было максимальное погружение в чужую личность, как у лучших профайлеров, поэтому приходилось терпеть. Прямо сейчас требовалось решить: смотреть сохранения дальше или промотать этот кусок, но вместо этого Ян в отчаянии созерцал фонтан. Почему, почему он должен пройти через все это? Должен ли он видеть, чувствовать и пропускать сквозь свой разум все безумства, которые вытворял Адам, и станет ли он хотя бы тенью себя прежнего, если вырежет годы и десятилетия его развлечений?.. Хороший вопрос. Он уже и так промотал слишком много. Но каковы шансы, что он вспомнит вообще хоть что-то, находясь здесь, или он просто трусливо прячется от Харрикена, внешнего мира и необходимости делать какие-то вещи, которые совершенно не представляет, как сделать? Боже, боже. Ян попытался представить предельное ускорение, с которым он может запустить просмотр воспоминаний, и его синапсы непременно воспламенятся, а затем сгорят дотла, обеспечивая ему мгновенную смерть или растительное существование. Нет, Эрешкигаль не подчиняется таким приказам, он уже попробовал себя убить, когда начал смотреть воспоминания Ками и понял во всей полноте, что тот из себя представляет. Которая уже по счету достаточно серьезная попытка расстаться с жизнью, и снова мимо. Скоро он станет настоящим профи в этом деле. Даже сейчас, находясь в Хадаль, он убивает себя – если верить врачам, то всем, кто подвергся действию «белых областей», категорически противопоказано находиться в эмуляции дольше нескольких минут в день. Все остальное может спровоцировать излишнюю нагрузку на мозг и его дальнейшее разрушение. Сейчас, лежа во дворце императора Ками, Ян вероятно сжигал остаток своей сознательной жизни так же быстро, как звезда сжигает свое вещество перед финалом, когда она сбросит раскаленные оболочки и станет светом и пылью. Он должен узнать. Должен посмотреть это. Может быть, отключить зрение и просто почувствовать. Глупо умирать, так ни разу и не попробовав, как это бывает. Заняться сексом с другим человеком. Что страшного? Это всего лишь эмуляция. Не по-настоящему. И вряд ли можно опасаться, что после Ян что-то почувствует к Тони. Его мозг заруинен настолько, что не сможет выдать полноценную химическую реакцию. А без нее Ян не влюбится. Для Харрикена же все это вообще в далеком прошлом, никто не будет страдать от того, что Ян посмотрит. Оставалась еще общая этическая сторона вопроса, ведь подглядывать неприлично. Но считается ли это за «подглядывать», если Ян получил от беспристрастной нейросети доступ ко всем загрузкам Ками, а значит, имеет полное право это видеть? Он отлично сознавал, что Тони мужчина, и отчасти, это тоже останавливало. Какая тупость, он вообще не может однозначно сказать что-то о своих предпочтениях. Ян был асексуален с самого начала, как только вышел из комы. Врачи не стали обнадеживать его насчет того, что влечение вернется, только сообщили, что физически с ним все в порядке. Тело сможет среагировать как надо, вся проблема в его мозгу. Ничего нового. Ему робко посоветовали попробовать начать отношения, на что Ян только хмыкнул. Могут ли случиться отношения у такого, как он? И кто на это вообще будет согласен. Разве что, некто с подобными проблемами. Это были бы чертовски грустные отношения, как у двух вампиров, в сыром склепе заливающих друг другу про солнечные пляжи. Ян не стал даже пытаться. Иногда, конечно, он мечтал… и даже заглядывал на виар-площадки коротких встреч, но ему ведь нельзя было задерживаться там надолго, иначе его голова превратится в тыкву. Да и не сказать, чтобы выстраивалась очередь желающих замутить с ним. Все кандидаты выглядели настолько подозрительно, что Ян первым обрывал контакт. Наверняка там в шлеме сидит тетка весом под сотню килограмм или пускающий слюни на юношей старик. Такое Яна не прельщало. Но Тони… с Тони все было по-другому. Ян видел его в реале, без всяких голограмм, и мог бы с уверенностью сказать – у семи из десяти человек на этой планете при взгляде на Харрикена внутри завоет настоящий ред аларм. И не заткнется до тех пор, пока они не переспят с ним хоть разок. Сексапил Тони можно было потрогать. Сейчас, свободно рефлексируя, Ян мог признаться себе, что нужные связи в его мозгу все-таки не до конца мертвы. Кое-что там точно встрепенулось и начало выстраивать вечно сияющие дороги нейронов. Ян убедил себя, что это просто плод его фантазии. Но, если оценить ситуацию рационально, это не было так уж невероятно. Может быть, для исцеления ему нужен тот самый шторм. И он может получить это здесь, в полной безопасности, а Харрикен, возможно, даже не узнает. И точно не будет принимать непосредственное участие. Тонитерапия. Это могло сработать, но тем страшнее было даже начинать. Ян отлично знал, что, когда ты трахаешься в виаре, шлем ударяет по твоему мозгу такими дозами нейроимпульсов, что и мертвый воскреснет. Поэтому и нельзя было делать это после приема «белых областей». Хотя логики вообще-то никакой, от стимуляции в виаре, напротив, улучшались реальные ощущения от секса и даже долговременная память. Память. Твою мать. Если врачи злонамеренно лгали, скоро он узнает это. Три. Он точно себя похоронит, пинком распахнет двери в рай. Два. Возможно, речь шла только о здоровом разуме, не о травмированном, но Яна уже было не остановить. Он поставит этот эксперимент прямо здесь и прямо сейчас, на себе, а не на ком-то еще, как всегда делал Адам. Один. Закрыв глаза, Ян снова очутился на пустынном пляже. Он не мог ничего изменить в сценарии, даже если бы захотел – пожалуй, это минус, но и плюс тоже. Ему вообще ничего не нужно делать, только позволить всему происходить. Чувствовать каждое прикосновение Тони – а они оказались такими же голодными и горячими, каким был его голос. Ян увидел руку Ками с синеватой кожей, перламутровым отблеском чешуи на запястье – подушечками пальцев он бережно «стирал» с лица принца Дайма вечный демонский оскал, боевой облик, привычный для Хадаль, но, если ты хочешь поцеловать кого-то, это не подойдет. Император был настолько сью, что отдавал приказы даже на физическом уровне – Ян чувствовал, как импульс из кончиков пальцев Ками запустил трансформацию Дайма, скрывая клыки за мягкостью губ, и Ками очертил его скульптурный бледный рот – о, ему очень нравилось, а еще он не умел просить и никогда этого не делал. Обычно Ками не менялся сам, не целовал в ответ, оставаясь демоном до мозга костей, только позволяя себя ласкать. Мог искусать в знак особенной признательности… но Дайм знал: на самом деле Адам любил целоваться. С ним он делал это всякий раз – приникал к губам жадно, восхитительно и требовательно. Кто знает, что чувствовал Адам тогда, но Ян быстро провалился в происходящее, тая в нем. Доспехи Дайма под его пальцами – кажется, руки слабо цеплялись за наплечник, но на деле император оставил следы когтей и вмятины от пальцев на черных пластинах. Дайм расстегнул крепления, снимая все, что могло помешать. Невнятный стон Ками, когда они уже легли на песок и умелые пальцы поймали его член в горячее кольцо. Стихия, разбуженная чудовищной песней, осталась где-то фоном - непрекращающийся грохот волн и брызги, которые долетали даже сюда, соленые и мокрые. Ками жмурился, чтобы не попало в глаза, прятал лицо за голым плечом Дайма, забыв о собственном всемогуществе, о том, что эта буря не могла навредить ему. Ощущения, так много ощущений. Когда чужой влажный язык касается трепещущих алых кромок жабр на горле, когда его собственные пальцы смыкаются на плечах, а бедра – на гибкой талии Дайма (Тони)… когда свободной рукой он погружается в длинные черные волосы, как в океанскую волну. В этом было что-то соленое и первобытное – отблески молний, танцующие под веками, чувство того, как песок обдирает лопатки, и каждая песчинка – крошечный и твердый кварцевый октаэдр, колючий на стыке граней; полускрытое тенью лицо Тони (Дайма), сосредоточенное и жестокое, но это потому, что ему хорошо, слишком хорошо. Дайм трахал его самозабвенно и так долго, что Ян думал, будь это в реальности, он бы, наверное, уже пару раз умер. Изредка особенно длинная волна обдавала их светло-алой шипящей пеной. Ураган, словно брошенный на репите одной и той же фазы, продолжал бушевать. Он слышал, как Тони стонет. Как стонет он сам. Поблизости от наивысшего момента Ян действительно в с п о м н и л - короткими обрывками разговоров, смутными фрагментами прошлой реальности, которых точно раньше не было, но это чувство быстро кануло в водопаде всего остального. Он должен был попробовать раньше. Почему он даже не попытался? Ах да, потому, что это было чертовски страшно. Ян медленно открыл глаза. Похоже, он все еще жив. Но это не точно. Там, в воспоминании, они оба отключились, выйдя из виара, а на расчищенном от туч посиневшем небе Эрешкигаль развесила издевательские белые облака и еще цитату Мураками, уплывающую вдаль в стиле «звездных войн»: Однажды шторм закончится, и ты не вспомнишь, как его пережил. Ты даже не будешь уверен в том, закончился ли он на самом деле. Но одна вещь бесспорна: когда ты выйдешь из шторма, ты никогда снова не станешь тем человеком, который вошёл в него. Потому что в этом и был весь его смысл. В Хадаль никогда не бывает синего неба и белых облаков. Ян п о м н и л, как долго ржал, когда это увидел – там, в реальности. Помнил, как написал Тони про облака и про Мураками, прицепив скрин, но Тони, похоже, в это время уже храпел с чувством выполненной сложной миссии. Ян знал, что не читал Мураками. Его читал Адам. Сердце больно колотилось где-то в горле. Посмотреть эту сцену было невозможно, ведь она произошла вне виара. И если Харрикен действительно получил тогда письмо, то это было чертовски близко. Сколько прошло времени, пока он просматривал все вплоть до этого момента? Вряд ли больше нескольких суток, иногда Ян «выключался», чтобы поспать, но здесь, в виаре, эти промежутки времени были незаметными. В любом случае, он обещал Тони лекарство и отчеты о своих поисках. Долбаное лекарство и долбаные отчеты, но Ян убеждал себя, что Харрикен это заслужил. Быстро скрафтив коротенькую нарезку из сцены возле разрушенного замка, Ян отослал ее в далекую реальность, прикрепив ссылку-приглашение во дворец и сопроводив лаконичным: «я все видел. и возможно, я нашел лекарство»