Белые области

Воспоминания Адама обрушились на него, захлестнули, как захлестывает бессердечный утренний прибой. Ян тонул в них, погружаясь все глубже, в темные волны, расчерченные широкими квадратами от столкновения двух штормов. В какой-то момент он утратил последнее представление о реальности; даже собственная личность уже не казалась чем-то определимым и незыблемым. Сама основа его мира пошатнулась, и тектонические сдвиги вызывали длинные разломы во тьму и огонь, истекающие отравленным дымом. Он вновь стоял на дороге к дому Мэтью, только на этот раз был совершенно трезв и понимал, что дело происходит не в реальности. Он был Адамом? Был Яном? Императором Ками? Ими троими сразу? Или ни кем из них. Дезориентация была так сильна, что Ян испытывал острое желание прислониться к чему-нибудь надежному, но даже стены в этом мире уже не вызывали у него никакого доверия. Есть всего два плеча, на которые ты можешь опереться, постоянно повторял Джек Хоакин. Правое и левое. И еще то плечо, которое предоставляет тебе брокер при рискованной игре на бирже, когда собственные средства могут составлять сотую часть того, чем ты сможешь распорядиться. Все остальное будет кредитным плечом, и, если ты ошибешься, твой провал умножится стократно. Как и твой выигрыш, если расчет окажется верным. Сейчас Ян чувствовал себя так, словно пытался торговать с кредитным плечом, предоставленным кем-то незримым. Эта сила, могущество которой пугало его, могла стать заемным средством для его целей. Если правильно ее использовать, она не сможет причинить ему вред. Тони Харрикен не сможет причинить ему вред. Полиция не сможет причинить ему вред. И ничто в мире – не сможет, потому что некоторые его навыки и достижения уникальны. Он – уникален, даже такой, как сейчас, не обладая и сотой долей того, чем владел Адам Пирс. На дороге, совсем рядом, лежал обезглавленный труп Джека Хоакина. Возле него, на брошенной тачке, материализовался император Ками: сидел внутри, небрежно покачивая ногой. Он похлопал по месту рядом с собой, недвусмысленно приглашая сесть. Ян медленно приблизился. На них была практически одинаковая одежда: алый камзол, в котором Яна загрузили в последний раз, только у императора он был заляпан свежей кровью возле манжет и кружев воротника. Схожие следы Ян видел на губах Ками, словно тот вытер рот после того, как пил еще теплую кровь Джека. Или кого-то еще. Он мог пить чью угодно кровь, подумал Ян. - Иди сюда, надо поговорить, - Ками улыбнулся своей улыбкой доброжелательной пираньи, показывая сотню острых зубов. - Теперь ты видел кое-что из того, что прольет свет на белые области твоего прошлого. Ян кивнул. Он видел даже слишком много. Вокруг них царила алая ночь Хадаль: ветер шелестел в кукурузных стеблях, и в отдалении плакали какие-то голодные чудовища. Они слишком давно не вкушали человеческой плоти, а теперь чуяли кровь, свежую и горячую, проливающуюся на землю. Но там был их император, принц-демон Ками, и не было в Хадаль ни одного существа, которое пожелало бы его добычу. Ками улегся на дно тележки, на сено и тыквы, словно это было кинотеатром под открытым небом, а он лежал в кузове своей машины, отвлекаясь от экрана, чтобы посмотреть на звезды. Звезды здесь были и правда хороши: крупные девонские светила, юные и злые, обдавали землю своим белым ледяным светом. Они погасли задолго до рождения Адама Пирса, но тут, в Хадаль, им предстояло быть неугасимыми. Пока сервера продолжат запускаться. - Когда друзья тебя предали, ты решил, что безопаснее ничего не чувствовать, - была очередь Яна наносить удар, и он достаточно научился, чтобы этим пользоваться. - Стать монстром, ведь монстрам не бывает больно, - согласно усмехнулся Ками, щуря темно-алые глаза. - Ты любил его? Мэтью Сайласа? - Почему ты говоришь об этом в прошедшем времени? – Ками был хитрой лисой, кицунэ, демоном, который изредка оборачивается человеком. Сейчас, Ян подозревал, он играет в какую-то свою игру уже с его собственными эмоциями и разумом. Заставляет сочувствовать себе. Но возможно ли интерпретировать факты как-то по-другому? Ян уже ему сопереживал, потому что увидел в юном Адаме себя. Отвергнутого и ненужного, несмотря на все усилия. Он пытался любить других, но в ответ видел только презрение. И он научился сначала ненависти, а затем – равнодушию. - Бедный Тони, ни один из нас не отвечает ему взаимностью, - театрально вздохнул Ками, глядя на то, как Ян застыл возле тележки в напряженной деревянной позе. - Что, тебе не нравится моя карета? Выглядит недостаточно эстетично? А если так? – Ками рассмеялся, и повозка превратилась в широкую кровать. Император лежал на ней в окружении вышитых золотых подушек. Он пошарил среди них и вытащил нечто, что заставило Яна похолодеть: отрубленную Амандой голову Джека Хоакина. Глаза застыли и успели помутнеть, рот исковеркал страдальческий оскал, с шеи еще капало, пятная постель Ками. Точно, головы Ян не приметил на дороге. Так вот куда она подевалась. Ками, держа голову в обеих ладонях, привлек ее к себе, зарываясь носом в светлые волосы Джека и игриво глядя поверх них на Яна: - Милый маленький Ян, все, что ты только фантазировал себе, я исполнял и буду исполнять… почему бы тебе не дать волю тьме внутри тебя? Ее там много, этой тьмы… не белые области, а области, заполненные абсолютным мраком, черным, как сердце дьявола. Иди ко мне, - Ками протянул запачканную кровью ладонь. Он смотрел так, словно Ян был единственным, кого он когда-либо желал. Затем император скосил взгляд на голову Хоакина: - Они похожи, не правда ли? Мой Мэтью и твой Джек, оба красивые, светловолосые и оба смеялись над нами. На самом деле твоя проблема в том, что ты никогда не перестанешь быть тем, кто ты есть… быть мной! Ян колебался. С одной стороны, он понимал, что без Ками оказался в тупике: если он не получит формулу, останется только умереть, а чем больше он жил, тем меньше жаждал смерти. В конце концов, ему было страшно, попросту страшно, и после стольких неудачных попыток покончить с собой сил еще на одну как будто бы и не осталось. Что-то перегорело, он был как мономаньяк, вдруг утративший свою цель. Его пугала не смерть, а боль и прекращение существования. - Ладно, давай помогу тебе сделать правильный выбор, - Ками лениво взмахнул свободной рукой в сторону горизонта. Там чернели отроги Силурийских гор. По движению Ками целый хребет вдруг начал складываться, как игрушечный: рушились вершины, извергая кроваво-алую лаву, оседали склоны, проваливаясь в неизмеримо глубокие пропасти, в разверзнутую Ками огнедышащую бездну. Ян сначала не поверил тому, что видит, но потом до него долетел ветер и земля отозвалась долгим тяжелым гулом великой лавины. - Я разрушу весь этот мир, я был его началом и стану его концом, - пообещал Ками. В небе над ними зажглись первые ослепительно-зеленые молнии, выхватывая сцену из тьмы, заливая мертвенным сиянием, - не надейся, что сможешь улететь, если земли не будет; наверху тебя точно так же ждет смерть, мой мятежный серафим. И, когда ты умрешь здесь, сейчас, по моей воле, шлем пошлет импульс, который поджарит тебе мозги и убьет в реале. Это я и планировал сделать с тобой, ты не должен был выйти отсюда, но я готов дать тебе еще один шанс. Потому что я слишком люблю… себя… - Ками рассмеялся – беспечно и страшно. Ян увидел, что черная коническая крыша элеватора опасно накренилась, а кукурузное поле пересекли зловещие подсвеченные огнем трещины. Одна из них почти дотянулась до его ног. Ками жестоко улыбался, поглаживая голову Джека по слипшимся от крови волосам. Его лицо было зеленоватого оттенка из-за мерно вспыхивающих молний и подземного огня. - Тони! Вытащи меня! Сейчас! – собственный голос прозвучал как паническое мяуканье. Стоп, неужели это действительно конец и выхода у него нет? Кроме как согласиться на условия Адама-Ками? Вступить в сговор со спятившим монстром, давно отбросившим остатки человечности? Ответа от Харрикена не последовало: только грохот раскалывающейся земли совсем близко. Где бы они ни находились, Тони явно утратил контроль над виар-пространством и теперь ему оставалось только бессильно смотреть, если и эту возможность Ками не отрезал. - Он тебя не слышит, - со снисходительной усмешкой Найтмар подтвердил худшие опасения. Нужно было собраться. У Яна еще оставалась императорская живучесть. Когда загорелась дорога у него под ногами, Мартингейл продолжил стоять среди языков зеленого пламени. Это было совсем не то, чем можно нанести серьезный урон, император все еще запугивал, забавлялся, но переходить к тяжелой артиллерии не спешил. Мир рушился красиво и медленно, достаточно медленно, чтобы дать возможность хорошенько обдумать все «за» и «против». - Чего ты хочешь? – спросил Ян у Ками, приблизившись на пару шагов к нему и к краю его постели. Императору придется лично убить его молнией, как делал Зевс. Просто так умирать из-за распада всего вокруг Ян не планировал. - Того же, что и ты: спастись, и больше не чувствовать одиночество, - Ками тоже придвинулся ближе. Лживый, лживый демон, виар-копия себя прежнего, искаженная несовершенной технологией, он выглядел таким сострадающим сейчас, таким понимающим и почти нежным. Ян осознавал, что уже купился, что отпирается только по инерции. Его сердце склонилось на сторону Адама, когда он увидел то, что тому пришлось пережить в шестнадцать и раньше. Это было слишком знакомо и слишком больно. Но что, если это просто сочиненная для него сказка и на самом деле все было совсем не так? Ведь если расставить акценты иначе, ни Мэтью, ни Джек Хоакин не были виноваты, что стали объектами мании. Ладно, Джек не особенно стал, Ян уже не мог так сильно на нем зациклиться, как когда-то – на Мэтью. Это не было самым первым крашем, жестоким и оглушительным, накрывающим разум, удушающим здравый смысл как плотная вуаль. Но что-то все же случилось. Что-то, в чем Джек не был виноват, ведь он не обязан отвечать чужим ожиданиям. Но и такой свиньей он мог бы тоже не быть, напомнил себе Ян. Как и Сайлас. Не стоило тут никого оправдывать, все они недостойны нимбов. - Ты всегда был слишком гордым, чтобы принять чью-то руку помощи, - прошептал Ян, приводя последний свой аргумент. - И посмотри, к чему меня это привело, - Ками не остался в долгу, - пожалуй, я готов пересмотреть свои принципы, тем более, исключение так уникально… если ты пересмотришь свои. Или предпочтешь умереть? С твоей тягой к самоуничтожению… что это за новые мании, я таким никогда не увлекался. Зеленое пламя постепенно начинало жечь Яну кожу. Одежда тлела, дымилась, волосы тоже. Запахло паленым. Он стоял в огромной мартеновской печи, в которую превратился мир вокруг, и становилось все жарче, все горячее. Ками решил не разрушать землю у него под ногами, он поступил более изящно, и поджег ее. Насколько была высока температура теперь? Металл плавился – кольца стекли с пальцев Яна, воздух горел. - Стойкий оловянный солдатик, - поддразнил его Ками, глядя, как язычки пламени вползают все выше по красному камзолу. Ян вскрикнул: стало действительно больно, теперь полоса здоровья опустошалась быстро и неотвратимо. И никакие извращенные штуки, позволяющие наслаждаться смертью, не работали. Или он сам забыл все настроить? А теперь слишком поздно? - Ты сгоришь, и умрешь в реале. Твоя магия тут не работает. Совсем близко воздух был наполнен родниковой прохладой – возле Ками был словно очерчен круг, покрывала не дымились, даже тончайший шелк на подушках не опалило. Быстро дотянувшись, император дернул Яна за плечо, опрокидывая в постель, словно в глубокую спасительную воду. Мир вокруг продолжал гореть, а Ян пытался отдышаться, и никак не мог: воздух пахнул так сладко, что было невыносимо. Ландыши, лакрица и карамель. Ками отбросил голову Джека, и теперь касался кончиками пальцев опаленных прядей волос Яна. - Я расскажу тебе кое-что: в детстве я любил сбегать из дома на холмы и смотреть на звезды. Туда уже полетели первые колонисты, я читал о смелых программах терраформирования. Но я остался здесь, на Земле. - Почему? – хрипнул Ян. Гортань все еще была обожжена, губы запеклись от жара в тысячи градусов. Все вокруг подернулось алым маревом, еще секунду назад он пылал и чувствовал, как плавится кожа, а теперь все прекратилось, осталась только яркая, предельно честная боль. Наверное, так ощущает себя космолетчик, когда его корабль разбивается о чье-то солнце. - Боялся разочароваться в других мирах, и предпочел выдумать свой собственный, - последовал ответ, - ничего не говори, полежи здесь, со мной, пока твои раны не заживут. Никто не говорил ему такого, никогда. И вот, пришлось сказать это самому себе.