В глазах ангела

      Ангел и демон встретили Врубеля вновь спустя год после того знакового вечера — на выставке, где треть всех представленных работ была выполнена его рукой. Коллеги-художники и критики восхищённо чествовали его, хоть и с некоторой осторожностью, будучи не в состоянии отбросить мысли о его недуге и, казалось, ожидая, что он в любой момент начнёт вести себя «странно». Однако, Михаил был по-прежнему ясным и спокойным, он ходил по залам и улыбался всем, кого встречал, вежливо с ними беседовал и воплощал собой полную гармонию со своим внутренним миром. Увидев издалека пару необычных и хорошо одетых гостей — явно иностранцев, он, смущённо улыбаясь, подошёл, чтобы их поприветствовать. Азирафаэль принялся жать ему руку, осыпая комплиментами, а Кроули, сдержанно кивнув, продолжил разглядывать висящее рядом полотно. Затем сказал с едва заметным английским акцентом: — Неплохо. Довольно эксцентрично. А, между прочим, у Фауста не было никакой бороды, — он указал пальцем на изображение мужской фигуры, — Современники его, в основном, недолюбливали и считали, что он много о себе мнит и, к тому же, молодится не по годам, — деловито сказал демон, сложив руки за спину и наклоняясь ближе, чтобы разглядеть какой-то отдельный фрагмент картины (1). — Каждому есть дело до твоей бороды, в каком бы веке ты не жил. Не понимаю, что им всем надобно, — с улыбкой поклонившись, добродушно ответил Врубель. Мимо как раз спешил официант с подносом с шампанским и Михаил, подозвав его, предложил гостям по бокалу. — За эту прекрасную выставку и вас — ее участников! — на хорошем русском провозгласил Азирафаэль, сияя улыбкой, и поднял бокал. Кроули согласно кивнул, и они втроём звонко чокнулись. Глядя на них из-за бокала, полного блестящих пузырьков, художник вдруг почувствовал, как в нем всколыхнулась, непонятно откуда взявшаяся, нежность. Некоторое время он задумчиво любовался своими иностранными гостями и думал, как замечательно — видеть искренний восторг этих людей, их улыбающиеся глаза. До чего же приятные, хорошие люди. Даром что иностранцы… Через несколько мгновений он словно очнулся, широко улыбнулся им, сердечно поблагодарил за визит и отправился встречать вновь пришедших посетителей. С лица Азирафаэля мгновенно сползла улыбка и он долго и внимательно глядел ему вслед, будто стараясь запомнить как следует.       В тот вечер ангел и демон допоздна бродили по ярко освещенным залам выставки, окунаясь в разнообразие творческой жизни Петербурга начала века. Кроули не уставал отпускать язвительные комментарии по поводу некоторых человеческих экземпляров, встречающихся им в разношерстной толпе посетителей, но ангел, словно выныривая из своих мыслей, лишь иногда выдавливал в ответ слабую улыбку и почти не слушал как демон упражняется в остроумии. В какой-то момент Кроули перегородил Азирафаэлю дорогу и скрестил руки на груди: — Что не так, ангел? — он чуть приподнял брови и опустил голову, чтобы над стёклами очков было видно его глаза. Азирафаэль неожиданно твёрдо посмотрел ему прямо в лицо и, вдохнув поглубже, серьезно ответил: — Михаил по-прежнему болен. Исход его дней предрешён. Это будет его искуплением и расплатой за его дар. Сейчас ему стало лучше, но это ненадолго. Совсем скоро его состояние сильно ухудшится, а потом… — Азирафаэль замолчал и отвёл взгляд, поджав губы. Светлые брови сошлись на переносице и на лице отразилась его тревога и боль за этого светлого и тонкого человека, за его хрупкий талант и такую короткую жизнь. Кроули некоторое время хмуро глядел на него, потом фыркнул: — Что, ваши захотели себе всю канцелярию фресками уделать? А достойного мастера и с факелом в аду не сыщешь? — ангел невесело скривил губы в ответ, скользя взглядом по прогуливающимся мимо людям. — Мда, — помолчав, кисло сказал Кроули и тряхнул головой, — Пойдём-ка лучше выпьем, ангел. Тебе нужно развеяться. Ты слишком вжился в роль музы. Не стоило давать тебе арфу… — демон, проигнорировав вялые попытки Азирафаэля воспротивиться, крепко взял его за локоть и повёл к выходу из зала.

***

1907г. Психиатрическая клиника Ф.А. Усольцева.       Они стояли за стеклянной дверью палаты и мрачно смотрели внутрь, не смея себя обнаруживать. За исцарапанным казенным столом сидел бледный Михаил и чуть вздрагивал, закрыв лицо руками. Ангел хмурился и кусал губы. Он до белизны сжал пальцы, но даже так было видно, что они дрожат. — Не надо, — Кроули сделал предостерегающий жест рукой, словно почувствовав, что ангел вот-вот ломанется к художнику через дверь, — Ты же знаешь, нельзя вмешиваться. Это его путь. Никто не виноват. Азирафаэль взглянул на демона — глаза его покраснели, губы подрагивали. Он с трудом сглотнул и снова посмотрел на художника. Михаил перестал всхлипывать. Он сидел, обхватив голову руками и смотрел куда-то сквозь стену. Ангел коснулся стекла лбом и кончиками пальцев и прикрыл глаза.

***

«Вы спрашиваете, нужно ли ему писать. Нет, не стоит писать. Он относится без внимания к письмам — и сам не пишет. Бред слишком владеет им… любовь к вам — проходит красной нитью через все его разговоры… Так, он объяснил мне, что пальто и брюки пригодятся Вам, если вставить в прорехи разноцветные куски материи…»(2) «Во всех движениях Врубеля было заметно явное расстройство. Но едва рука Врубеля брала уголь или карандаш, она приобретала необыкновенную уверенность и твёрдость. Линии, проводимые им, были безошибочны. Творческая сила пережила в нём всё. Человек умирал, разрушался, мастер — продолжал жить. Чтением Михаил Александрович очень интересовался и не переносил только грустного конца и всегда на место такого сочинял другой, более счастливый…»(3)