В глазах ангела

1890-1903       После завершения великолепного «Демона сидящего» дела Врубеля стремительно пошли вверх, а Кроули перестал появляться в его мастерской, с веселым задором окунувшись в закипающий котел русского революционного движения, и полностью занятый тем, что мелко пакостил и всячески мешал им додуматься до радикальных мер. Он просто терпеть не мог кровопролития — это было что-то вроде природной непереносимости, довольно нетипичной для демонической породы.       Михаил же был вдохновлен сверх всякой меры и погружался в свою работу все больше, наполняя обыденность своими сказочными потусторонними существами, черпая их из своего невероятного опыта, бесконечно благодарный судьбе за эту встречу. Русалки, видения, ангелы, грезы — все они оживали под его руками и, как и говорила его сестра, стоило увидеть их хоть раз — невозможно было забыть.       Его прекрасная и чуткая Надя и нежно любящая Аня понятия не имели о причинах его лихорадочного вдохновения, но полностью поддерживали его во всем. Однако, несмотря на необычайный творческий подъем и заботу близких, его обострения стали учащаться.       Врубель не успевал заметить, как вдруг проваливался в вязкую черную смолу своих кошмаров, и как они заполняли каждый его день, мешая думать, дышать, говорить. В такие периоды он ждал и боялся смерти, боялся теней и неизведанного Кого-то, кто придет за ним и поглотит его вместе со всеми его яркими красками и лучами дневного света. Смерть маленького Саввушки ещё сильнее ухудшила положение.       Приступы стали длиннее и могли продолжаться по несколько недель, а затем проходили так же резко, как начинались. И с каждым таким приступом Михаил чувствовал себя все более ослабленным, словно маленькая часть его души каждый раз оставалась там, в этом душном кошмаре.       — Прости, но это необходимо! — Анна с трудом сдерживалась, чтобы не сорваться в истерику и нечеловеческим усилием воли постаралась придать голосу уверенность и твердость, — Мы обязательно тебя вылечим и ты вернешься здоровым, полным сил и идей! — Я и так полон сил и идей. — Мой милый, но ты иногда просто превращаешься в незнакомца, призрака! И целый месяц я не знаю, как к тебе подойти, как помочь! Как облегчить эту твою тоску и боль. Мне страшно, Миша! — она сжала руки на груди и, наконец, позволила своим переживаниям отразиться на лице. Горько прошептала: — Мне иногда кажется, что твои демоны…сводят тебя с ума. — Не касайся моих Демонов! Ты ничего не понимаешь. Вы все не понимаете. Господи, если бы вы только знали, сколько всего вы не видите и сколько всего проходит мимо вас! А я вижу. Вижу эту сумрачную бесконечность, эту хрусткую красоту невидимого мира — она ложится в мои руки и ластится ко мне! И я могу рассказать об этом нашему глухому и слепому миру. В рисунках. В краске… — Врубель вдруг замолчал, затем улыбнулся и глаза его лихорадочно блеснули: — Он приходил ко мне. — Кто?       Михаил только поджал губы и покачал головой. Анна в ужасе смотрела как он схватил листок и стал быстро на нем рисовать. Глаза, глаза, огромные плачущие глаза. Он резким движением протянул ей набросок и, прищурившись, тихо сказал: — Бог.       Анна вышла из комнаты, прижав к губам платок. Грудь сжимало от боли, слезы душили и стояли в глазах туманом. Она пойдет и сейчас же напишет письмо доктору Усольцеву. «Премилосердный Боже, прости и помилуй его…»

***

Весна 1904, Рига       В Латвии набирала обороты волна забастовок, предшествующих масштабным революционным событиям, а Кроули и Азирафаэль, тем временем, с негаснущим интересом наблюдали за становлением латвийского югендстиля. Они взяли на себя невероятно важную миссию пересчитать там всех имеющихся в наличии химер и сфинксов, и выяснить, кого больше.       Демон ставил на химер, разумеется, и кажется, был на пороге выигрыша. Ангел давил на жалость и пытался жульничать. На кону стояла антикварная бутылка вина. Не то чтобы они оба так уж хотели ее заполучить, но это было делом чести. По пути они — совершенно случайно, конечно же — успевали втихую разогнать за день пять-десять локальных сходок, организованных людьми, начинающими понемногу сходить с ума от неуемной жажды справедливости.       Свежим и ясным мартовским утром, сидя на парапете набережной, ангел вдохновенно рассказывал о своём деле в Киеве. — Она просто чудесная девочка! В ней столько света, столько кротости. Огромное сердце, неистово любящее всех вокруг. Настоящий ангел. Только она, зачем-то, решила сменить имя. Говорит, хочет зваться более решительно, воинственно, что ли, — Азирафаэль с сожалением покачал головой и поглядел на плывущие над ними пышные облака. Затем нежно улыбнулся и похлопал рукой по карману пиджака: — Она мне до сих пор пишет письма. — А, кстати, кем ты там назвался? — с ухмылкой спросил Кроули, размахиваясь и пытаясь запустить камень «блинчиком». Вместо этого, он попал в бок довольной жизнью плотной утке, которая тут же возмущенно крякнула и взлетела над водой. — Я устроился к ним учителем английского, — смущённо ответил Азирафаэль. Демон хохотнул и, подняв новый камешек, снова стал целиться, — Не вижу ничего смешного! — ангел насупился и вздёрнул нос. — Да ладно, это же так забавно! Мистер А. Фелл — порядочный мужчина в расцвете лет, прекрасно владеющий английским, затерявшийся где-то в дебрях русской глуши в этом своем идеальном бежевом брючном костюме, — Кроули не выдержал и снова захихикал. — Ну уж это точно лучше, чем болтаться среди всяких маргиналов, которым только и нужно, что присвоить себе чужое или воткнуть в кого-нибудь нож, — ангел назидательно приподнял брови, на что Кроули примирительно взмахнул руками: — О, ну не дуйся. Пойдём лучше пройдёмся до центра. У нас там ещё пара сомнительных районов не охвачена… — Не осмотрена! — Ну да, ну да.       Наслаждаясь жизнью таким нехитрым образом, две сверхъестественные сущности к вечеру оказались на камерном приеме для избранной интеллигенции, в роскошном Флорентийском особняке Николая Пфаба в самом центре Риги(1). И там, среди изысканных и явно со вкусом подобранных гостей, Кроули вдруг увидел знакомое лицо. Он никак не ожидал его здесь встретить, но сразу узнал своего художника из Петербурга. «Закономерная случайность, не иначе» — мелькнуло в голове демона. Улучив момент, он схватил Азирафаэля под руку и потащил знакомиться.       Стоит ли говорить, что, увидев живого ангела, хрупкий человек едва не отдал Богу душу раньше времени. Кроули неожиданно для себя испытал что-то вроде гордости, глядя, как художник восхищенно оглядывал Азирафаэля с головы до ног, скручивая и заламывая себе пальцы от волнения. Ангел улыбался ему светло и приветливо и осыпал комплиментами его работы и изобразительную манеру.       Повнимательнее приглядевшись к лицу Врубеля, демон заметил, что он сильно осунулся, под глазами легли тени, а в глубине зрачков подрагивал безумный огонёк. Он стоял перед ангелом с растерянной и какой-то потусторонней улыбкой. Кажется, он вообще его не слушал — только смотрел. Азирафаэль же продолжал свой вдохновенный монолог: — Я счастлив, что могу Вам это сказать лично. Ваши работы, они…словно созданы из тумана и звездной пыли, — он перешел на шепот, наклоняясь ближе: — Словно созданы не человеческой рукой, — ангел многозначительно указал глазами наверх и мягко улыбнулся, — Только существо с невероятно тонкой душой и глубочайшим восприятием способно на такое, — он мягко коснулся пальцами тыльной стороны ладони художника, но тут же смущенно убрал руку.       Михаил медленно следил за его движениями. Снова поднял на него глаза. Взгляд его, очевидно, зацепился за белое, едва видимое, облако перьев, колышущееся за спиной Азирафаэля, и Врубель снова замер, теряясь в своих ощущениях, пытаясь совладать с реальностью и собственными мыслями — или тем, что от них осталось. От него как будто ускользало что-то. Он как будто не мог сфокусироваться ни на чем, в его голове смешивались физический мир и его воображение, потусторонние явления и энергия его невыплеснувшегося творчества.       После фортепианного концерта в исполнении какой-то юной одаренной особы, Михаил вышел на улицу проветриться и сам не заметил, как дошёл до набережной Даугавы. Через некоторое время его догнали ангел и демон. Кроули не знал точно, почему они пошли за ним. Казалось невежливым уйти, не попрощавшись, да и ангел отчего-то стал тревожиться. Впрочем, было отчего — над Врубелем словно висела черная туча, от него так и веяло какой-то мрачной грозовой неизбежностью.       Прохладный ветер приносил с собой предчувствие бурной весны, хотя всё ещё пронизывал до костей, а по свинцово-серой поверхности реки катились волны, закручиваясь в водовороты. Врубель стоял у парапета — хрупкий и бледный на вид, по-прежнему оцепеневший, полностью обращенный внутрь себя.       Он прокручивал в голове последние события и отчаянно пытался прочувствовать их, насладиться столь уникальными моментами своей жизни, но его сознание было укрыто недугом, словно тёмной масляной пеленой, не дающей полноценно ни ощутить эмоции, ни осознать и переосмыслить впечатления.       Кроули неслышно подошел к парапету, поежился и, подняв воротник повыше, заметил: — Какой они собрали тут экзотический контингент, — художник вздрогнул и обернулся на голос. Демон, не глядя на него, продолжил: — Прямо-таки, ярмарка-продажа. Жаль, скоро им всем придется искать своим рукам новое применение, — он невесело ухмыльнулся, а затем, повернувшись к художнику, совершенно буднично поинтересовался: — Как успехи в Петербурге?       Михаил немного помолчал, глядя на бурлящую реку, затем ответил глухим, не своим голосом: — У меня умер сын. И я снова оказался в клинике. Кажется, тело подводит меня, — он зябко обхватил себя за плечи, будто нуждался в физической поддержке. Однако, тут же, словно очнувшись, спохватился и обернулся к своим спутникам: — Что я говорю… — он огорчённо всплеснул руками, — Господа, прошу, извините мне эти жалобы, они абсолютно неуместны, — Михаил покачал головой, — Я сам не выношу грустного конца. Слишком большое счастье мне даровано — я просто очень слабый человек, — он как-то надломлено улыбнулся и вновь перевёл взгляд на воду.       Взгляд, полный глухой тоски и непреходящей боли. Чуть помолчав, Врубель заговорил снова, задумчиво глядя себе под ноги: — Я так благодарен вам, что вы уделили мне свое драгоценное время. К сожалению, мне уже пора возвращаться в свою клетку, — он криво усмехнулся, — Осталась пара недель лечения и я отправлюсь обратно в Петербург, — художник вновь повернулся к своим необыкновенным знакомым, прижал руку к груди и склонил голову: — Я бесконечно благодарен. Не знаю, стоят ли мои слова хоть что-то, но я искренне, поверьте — искренне желаю, чтобы ваше сияние не угасало и освещало наш крохотный несчастный мир вечно. Не знаю, как вас благодарить… — он смущенно опустил взгляд, покачав головой, и, едва заметно улыбнувшись, тихо добавил: — Невозможно поверить… — Если вы не против, Михаил, — осторожно начал Азирафаэль, — мы ещё навестим Вас как-нибудь в Вашей мастерской? — художник вздрогнул от его голоса и поднял на ангела благоговейный взгляд. Затем снова низко поклонился: — Сочту за величайшее счастье увидеть вас снова.       Кроули почему-то подумалось, что сейчас художник обращался исключительно к Азирафаэлю.

***

      В России было тревожное время, постепенно сгущались тучи и уже чувствовалось приближение урагана, который разрушит здесь все почти до основания. Ангелу и демону хватало работы, каждый занимался своими делами в разных краях огромной империи. Они словно подтыкали огромное лоскутное одеяло, чтобы не так морозило во время близящейся ночной метели.       Азирафаэль сдержал слово и они, накануне тяжелого 1905 года, и правда, решили вместе заглянуть в маленькую мастерскую к хрупкому человеку с бездонными синими глазами. К этому времени уже наступила зима и улицы занесло колючим снегом почти до самых окон первого этажа.       Когда Кроули явился в мастерскую, как всегда без спроса, да ещё и не один, Михаил испугался и смутился так сильно, что сначала едва не опрокинул чайный столик вместе с рыжей настольной лампой, а затем стал ронять предметы, которые пытался перекладывать, чтобы создать видимость порядка. Мельком вскидывая взгляд на ангела, он засуетился, сооружая места для гостей, а после скрылся на кухне, на ходу едва слышно чертыхаясь и поминая бога, поочередно.       Когда эмоции немного улеглись, и чай уже уютно источал пар в чашках из тонкого фарфора, Азирафаэль мягко спросил у Врубеля разрешения понаблюдать за магическим процессом. Речь шла, разумеется, о его работе.       Художник, хоть и разволновался из-за этой просьбы с новой силой, все же низко поклонился своим гостям и сел на табурет возле огромного холста, словно пианист за рояль. Улыбнулся и прикрыл глаза. Вдохнув запах грунта и подсохших красок, он почувствовал себя увереннее. Несколько раз глубоко вздохнул и, наконец, немного успокоившись, погрузился в работу.       За окном бесшумно падал снег и время как будто остановилось. Часы тикали на стене, но стрелки почти не двигались. Ангел и демон безмолвствовали и берегли умиротворяющую тишину, распрострав её, словно крылья, за плечами художника. В воздухе пахло бергамотом, нагретым деревом и масляной краской. Даже Кроули, уже привычный к этому месту, проникся этим почти что священным спокойствием — как будто среди грозовой поры выдался вдруг день, полный безмятежного солнца.       Время близилось к вечеру. В мастерской было тепло и сонно, в маленькой изразцовой печке уютно потрескивали поленья, едва слышно шелестела бумага, а чай был каким-то чудом заварен и подогрет уже в пятый раз безо всякого видимого вмешательства.       Михаил положил на холст последний мазок крупной кистью и слегка подправил его мизинцем, испачканным в краске. Картина, над которой он трудился, была прекрасной: огромная жемчужина(2) переливалась невообразимыми оттенками перламутра и, казалось, раскрывалась куда-то на пару столетий вглубь и на десяток световых лет вверх.       Ангел и демон молча наблюдали за ним. Кроули сидел на перевернутом деревянном ящике, поджав под себя ногу и задумчиво перебирал распущенные волосы, а Азирафель стоял за его плечом, взволнованно теребя свои пальцы, и всматриваясь в открывающийся перед ними холст.       Художник задумчиво прикусил деревянный кончик кисти и чуть нахмурился: — Кажется, всё. Думаю, пока нужно остановиться, — Врубель с едва заметной улыбкой повернулся к своим зрителям. Демон с любопытством вытянул шею, чтобы разглядеть картину получше. Ангел улыбался, прижимая руки к груди, а его широко раскрытые глаза сияли от слез.       Михаил же вдруг вздрогнул и замер, ошеломленно приоткрыв рот. Сердце его пропустило удар, другой, третий…а он все смотрел и смотрел, не в силах вдохнуть. Когда Кроули обернулся, чтобы тоже посмотреть на Азирафаэля, то сразу понял, почему художник стоял, словно пораженный молнией.       Его глаза.       На лицо ангела падали мягкие лучи вечернего света, проходящие через квадратные стекла витража и его глаза блестели, переливаясь всеми оттенками перламутра. И выглядели они точь-в-точь как все те сотни глаз, что рисовал художник в течение всей своей жизни. Сотни глаз…       Сотни?       У Кроули даже дух перехватило от внезапного осознания происходящего. Он едва удержался, чтобы не присвистнуть одобрительно, и кинул взгляд наверх, в направлении Небес. «Будь я дважды проклят, да он видел его в своём истинном облике ещё много лет назад!»       Вероятно, Михаил, со своим немыслимо чутким восприятием, выхватил образ Серафима(3) где-то из потока времени за десятки лет до его физического появления в этой реальности, и этот образ накрепко вплёлся в сознание этого чувствительного человека, зачаровывая его сотнями своих сияющих переливчато-серых глаз.       С тех пор, с самого детства, он то видел их мельком в толпе людей, то в бликах на воде, то в собственных снах — и рисовал, рисовал постоянно, словно пытаясь нарисовать их все, каждый из тысячи. Он пронёс этот неуловимый и неосязаемый образ через всю жизнь, через все своё творчество, сжился с ним и, сам того не зная — ждал. И вот наконец, в этот самый момент, все пути и плоскости сошлись, столкнулись с оглушительным звоном, и полные слёз глаза ангела ознаменовали их встречу в этой точке времени.       Лицо художника болезненно исказилось и он, зажмурившись, закусил зубами свою ладонь, чтобы не вскрикнуть. Азирафаэль испуганно приблизился к нему, протянув руку к его плечу, но не решившись дотронуться. Михаил же, не открывая глаз, отчаянно всхлипнул и задрожал всем телом, а из-под прикрытых век показались следы влаги. Ангел с тревогой оглянулся на демона, но тот лишь покачал головой и быстрым кивком показал ему на дверь, намекая, что лучше бы им поскорее уйти, пока несчастный человек окончательно не лишился рассудка от всего пережитого. Азирафаэль нахмурился и снова повернулся к художнику.       Чуть помедлив, он потянулся вперёд и ласково коснулся губами лба Врубеля. Лицо художника расслабилось, озарилось изнутри мягким отсветом улыбки, и он медленно обмяк, погрузившись в безмятежный и крепкий сон.       Когда он проснулся, за окном уже поднималось солнце, в мастерской никого не было — только он сам и огромное полотно с изображением перламутровой раковины. Михаил сел на постели и задумчиво взъерошил руками волосы. Несмотря на опустошённость внутри, он чувствовал себя по-настоящему счастливым и спокойным впервые за много лет. Он поглядел на свои ладони и улыбнулся сам себе. Ему снился какой-то странный и удивительный сон. Как сказка. Только он никак не мог ее вспомнить.

***

— Черт возьми, это же твои глаза! Все это время это были твои глаза, в том самом смысле — Твои! — восклицал Кроули, возбужденно жестикулируя, пока они быстро шли по широкому проспекту, незамеченные толпами людей, заполнивших улицу. Азирафаэль выглядел потрясённым и очень встревоженным. — Какой ужас, — тихо пробормотал он. — Почему ужас-то? Это же потрясающе, настоящий разрыв реальности! Большая редкость. — Вот именно, что разрыв. Из такого никогда ничего хорошего не выходит. Это противоестественно, так не должно быть, — ангел резко остановился и повернулся к демону, — Это не предусмотренный сбой, — он выразительно показал глазами вверх, — и для человеческой души это окажется разрушительным! Он уже теряет рассудок… И все из-за меня? — Азирафаэль в отчаянии посмотрел на свои руки. — Да перестань, ничего это не из-за тебя! Такое иногда случается! Он просто оказался слишком чувствительным и заглянул туда, куда не следовало. Но зато посмотри, какой результат! — Кроули развёл руки в стороны и улыбнулся. Ангел покачал головой: — Результат — может быть. Но ему это дорого обойдётся. А он всего лишь случайно увидел то, чего не должен был. — Ну зато ты можешь считать, что, волею судьбы, стал источником невероятного вдохновения. Ты уже не просто ангел, а самая настоящая муза! В честь этого тебе теперь полагается арфа — и не прекословь! — демон ободряюще хлопнул его по плечу и потянул дальше по улице. Ангел поник, но пошёл за ним следом, сокрушенно погрузившись в свои переживания.       Вечером они сидели в «Араньо»: Кроули любовался на шумный кутеж молодого художественного сообщества увядающей Российской империи, а Азирафаэль просто пил. Он молча подливал себе кальвадос в рюмку, закидывал ее в себя, ставил обратно на стол и хмуро гипнотизировал ее взглядом, сложив руки на груди. Через несколько минут все повторялось заново. Спустя час, Кроули, почти не притронувшийся к выпивке, наклонился к Азирафаэлю через маленький столик и отодвинул бутылку от него подальше: — Ты пытаешься развоплотиться?       Ангел исподлобья сурово проследил за бутылкой и попытался выцепить ее обратно, но, очевидно, координация физического тела уже была порядком нарушена. — Нет, ангелок, держи себя в руках. Я тебя не дотащу до твоих appartements de couchage. — Ooh…tu es aussi passé au français?.. Quels miracles incompréhensibles…(4)— невнятно пробормотал Азирафаэль, опуская голову на стол и закрываясь руками, — Тебе так идет, дорогой… — послышалось откуда-то из-под бежевого рукава. — Ангел. Уймись. Тебе нужно протрезветь и отдохнуть. — Я не устал. — Азирафаэль. Ангел вскинул голову и с усилием сфокусировал взгляд на Кроули: — Я не хотел причинить ему вред! — воскликнул он громко, привлекая внимание людей за соседними столиками. Кроули осторожно положил ладонь ему на руку: — Тшш, тише, ангел, это всем известно, ты не хотел и ты не причинил. — Я просто увидел маленького чудесного мальчика, увидел, какой он светлый и талантливый — он весь искрился и переливался!.. — Азирафаэль вытащил свою руку из-под руки демона и снова уткнулся лицом в ладони, сокрушенно качая головой, — Я просто увидел его, улыбнулся ему. Я не собирался ему являться или что-то такое… Но почему это должно быть так больно, так горько… — последние слова он проговорил едва слышно, хриплым шепотом. Кроули вздохнул и сложил руки под подбородком: — Это естественный ход вещей. Человеческая психика недостаточно крепка для таких сильных впечатлений. Он просто оказался слишком восприимчив, вот и все. К тому же. Неужели ты думаешь, что так не было задумано с самого начала? Неужели он стал бы тем, кем он стал, если бы не увидел тогда тебя? — Кроули поднял брови и откинулся на спинку стула. Ангел сел прямо и поднял на демона несчастный взгляд. Тот выжидающе молчал, чуть вытянув губы. Не дождавшись ответа, он взял бутылку, разлил по одной порции и подвинул одну из рюмок к Азирафаэлю: — Давай, выпьем еще по рюмке и я провожу тебя домой. Тебе обязательно нужно поспать, — ангел еще некоторое время смотрел куда-то сквозь Кроули, затем покорно кивнул.       Больше они не приходили к Врубелю, чтобы не беспокоить его и не расшатывать лишний раз его разум, а он так и не вспомнил о своей невероятной встрече.       Но, несмотря на это, художник словно расцвёл. Началась очевидная ремиссия и он, вдохновлённый, с полностью ясным разумом, бросился в творчество с новыми силами.       Он взялся за свою старую работу, которую условно называл «Пасхальный звон», и с жарким энтузиазмом стал перекраивать ее в огромное красочное и совершенно потустороннее изображение крылатого Серафима(5). Впервые он не мучился с лицом. Оно вышло у него с первого раза, с чуть округлыми щеками и широко распахнутыми бездонными глазами. Разве что волосы были черными, как и у большинства его героев.       Это была звенящая нота торжества, вдохновения и покоя. Высшее наслаждение для его мятущейся души — почувствовать облегчение и удовлетворение от своей работы. С ним такое было впервые и он был абсолютно счастлив.       И бесконечно благодарен. Кому? Богу. Самой жизни. Своей боли. Отражению света в капле воды. Лепестку синего ириса, склонившегося над дорожкой сада. Слезинке, скатившейся из уголка глаз Ани.