не хочешь пойти со мной?

Если кому-то и удавалось увидеть Кибуцуджи Музана таким напряженным до этого, возможно, его уже нет на этом свете. Черные прядки, поблескавиая на теплых лучах, исходящих от светила, оставляют на лице кривые тени. Поджатые губы немного розоватые: кажется, они восстанавливаются после укусов демонических клычков уже отнюдь не первый раз. Темные глаза, отдаленно поблескивали привычным алым цветом, бегают туда-сюда, пытаясь отметить хоть какое-то мелкое шевеление или хотя бы признак того, что мальчик перед ним не в чертовой коме. Мальчик перед ним — Танджиро Камадо. Его главная проблема и самое яркое событие за последние года. Самое светлое создание, которое он превратил в демона. И да, Музан даже чувствовал свою вину. Сделать из милого парнишки с довольно взрослым мышлением свою собственность было сумбурной идеей. Возможно даже глупой, абсолютно стихийной. И это было странно, вспоминать, как он защитил мальчишку от того слабака. Так странно… тот гнев, который полностью и до конца захватил его тело было не описать. И сейчас тоже. Хочется убить любого, кто прикоснется к его солнцу. Любого, кто прикасался до этого. Особенно сейчас. Когда мальчик с серьгами ханафуда стал неприкосновенным сокровищем короля людоедов? Наверное тогда, когда он первый раз его коснулся. —Ты видишь меня второй раз, Танджиро-доси. Не рановато ли делать комплименты? Смотри, не пожалей об этом позже.  — Вы тоже видите меня второй раз, Музан-сама. И это было правдой. Такой же непонятной, как и чувства, которые Кибуцуджи испытывал к этому созданию. Уже медленно поглаживая Камадо по щеке, он задумывается над этим. Нужно перестать, успокоиться, выйти из комнаты и начать исследования, как вывести парня из этого состояния, но… коготь легонько задевает кожу под глазом. Медленно собирается капелька крови, которая стекает тонкой струйкой, но останавливается, когда ранка заживает. Музан не выдерживает, собирает алую жидкость пальцем и аккуратно слизывает. Но он так красив, когда спит. Пугающе красив. *** — Мне это не нравится. Сидя перед девочкой, которою так сильно полюбил и чей взгляд так опустел всего за секунду после ее пробуждения, Урокодаки думал. Думал, что происходит с его ученицей. С его единственной ученицей, которая вставая по утрам с улыбкой и поднимала своих младших, которая даже с измазаными в собственной крови руками тренировалась, не жалея свое тело. «Я хочу убить всех демонов, как однажды один из них убил братика. Я уничтожу каждого людоеда, я обещаю!». Так она говорила своему сенсею. А теперь она сидит, сжимая в руках тонкую ткань старенького кимоно, которое уже давным-давно перестала носить. «Оно пахнет домом», так она говорила. Глаза, что больше не горят. Губы, что больше не улыбаются. Боль, что не утихает. — Все хорошо, Незуко, все хорошо. Обнимая Камадо, мечник чувствует как она легонько подрагивает, а после в районе плеча становится влажно. Плачь. Плачь пока еще можешь, малышка-мечница, которую не пожалела злодейка, под именем судьба. Девочка, которая хочет спасти. Обреченная на неудачу. *** Смотря вдаль, демон напряженно вглядывался в уже немного потеплевшее от солнечного света небо. Без страха быть зажареным заживо, попав под янтарно-желтые лучи света, Кокушибо стоял на крыше совсем недавно опустевшего дома. Запах крови нежно окутывал его кожу, но желудок уже был полон. Что-то тревожило его демонический разум, невесомо нажимало на плечи, заставляя поежиться. Всеми шестью глазами он смотрит ввысь, медленно вздыхает, взвешивая каждую свою мысль. Замечает одну из них — странную, непривычную. Интересно, что сейчас с Танджиро? *** Перед глазами мельтешит, руки трясутся, а дыхание сбито. Парень, державший в руках меч, обессиленно падает на землю. Клинок остается лежать где-то рядом, поблескивая в бордовом вечернем свете. Такео не отдыхает, конечно нет. Его мышцы рук судорожно пытаются выдержать на себе мальчишечье тело, ранее хилое, но теперь, уже вымученое постоянными переломами. В его зрачках нет привычного блеска, только холодный расчет в его голове, когда он смотрит на деревянный столб перед собой. Мелькают мысли: как ударить? С какой стороны? Под каким наклоном? Такео шарит рукой рядом, кончиками пальцев нащупывает на ледяной земле еще теплую рукоять меча. Он всегда хотел быть таким, как Танджиро. Улыбаться, не смотря ни на что, любить своих братьев и сестер и жертвовать для них всем. Каким бы он ни был для других, для него он был идолом, недостижимой мечтой. Он хотел быть сильным, хотел защищать. Такео сглатывать за сжатыми зубами, истерично стирает с лица первые следы влаги. Нет, все это не так. Не так. Ведь он — не Танджиро, совсем нет. *** Спину неприятно тянет. Растрепаные светлые пряди, разметавшиеся по полу, демон аккуратно перебирает пальцами, в раздумьях. Разноцветная радужка глаз отражает в себе сероватый потолок. До ноги Доумы, вальяжно разложившегося в чужом доме, наконец дотекает капелька крови. Три. Три жертвы. Две девушки, совсем еще молодые, и парень. Отличный обед. Тихонько вздохнув, высшая луна медленно подводит руку к голове, упирается пальцем в светлую кожу. Секунда, и к уху уже стекает горячая кровь. Да, это было его любимой вредной привычкой. Не каждый демон мог понять его. Уж точно не каждый мог сказать ему, что это нормально. Даже сам он не мог. « Это странно, но почему нет? Если тебе нравится, ты можешь делать это. Кто в праве тебе запретить? У меня ведь тоже много плохих привычек, хах. » Танджиро Камадо был самым странным созданием, которое Доуме приходилось встречать на своем пути. Это вызывало неподдельный интерес, кажется, единственное сохранившееся у него чувство. Интерес, который все сильнее разгорался с каждым днем. *** Сидя в теплой кровати, мальчик думает.* Думает, не моргая глядя на руку. Не хочется смотреть вокруг, хочется закрыться, упасть, плакать, признавая свою никчемность. Месяц под глазом, немного выпуклый и ставший за это время темно-бордового цвета, чувствовался иначе, словно чужим. Метка-пламя странно побаливала, а зрение демонического глаза то падало, то давало Танджиро истинно нечеловеческие способности. Постоянная кровь из носа, головокружение. Все это Камадо воспринимал испытанием. Уже то ли десятую, то ли двадцатую минут он разглядывал старые шрамы, постукивая пальцем по уголку рта. Иногда длинный коготь попадал прямо между губ, упираясь в клык. Уже кусая большой палец, мальчишка встает с кровати. Медленно, осторожно, он подходит к шкафу и смотрит в зеркало на дверке. Бледный, в мелких пятнышках от неотмывшейся крови, запекшейся уже около суток назад. Наконец, размышления приводят мальчика к логическому концу, идеальному итогу. — Я сделаю… сделаю его своим… Улыбка на губах хищная, а мелькающий в глазах огонек говорит о многом. Стекло перед ним трескается, тонкие линии расходятся по нему изящной угловатой паутинкой. Лицо полу-демона в отражении рассекает сразу несколько нитей, искажая его в причудливую мозаику. — И тогда, я смогу… Уничтожить все это.