отдам даром

я научу тебя любить боль, мне так тут гибло я в могиле, заходили гости — я не пустил их но тебя за милу душу, я серьёзно, доставай клади киску — буду кушать клади сердце — буду рвать

      мерное биение часов - единственный звук, разрывающий кромешную тишину комнаты. тэхен садится на стул с ногами и прижимает колени к груди руками, смотрит. юнги восседает на подоконнике, рассматривая прохожих сквозь полумрак вечера, и незаинтересованно прижимает к губам тлеющую сигарету. пепел сигареты осыпается на бледные ноги, но он его едва замечает, время от времени рассеяно стряхивая на пол. вытатуированный в памяти профиль, который тэхен вот так вот созерцает чаще, чем бывает у себя дома, начинает напоминать ему картинку, а весь мир вокруг - декорации. коснешься и все порвётся, осыпется лоскутами на грязно-серый пол в разводах от чая.       минимализм хозяина квартиры проявился в отсутствии какой-либо мебели, кроме единственного стула, притащенного тэхеном с его разрешения, да парочки кухонных тумб. про минимализм, который душит тэхена, заикаться бесполезно - там и подавно исключений сделано не было и не будет.       тэхен прижимает колени ближе, захлопывает дверцу грудной клетки, которая так и норовит раскрыться, просыпав потрескавшееся сердце и прокуренные не им легкие к чужим ногам. наплевать, пусть забирает все, если так болеть перестанут, так что он даже с радостью бы, но. в этой квартире лишних вещей валяться не должно, это аксиома, это закон, нарушив который можно легко стать одной из тех самых лишних вещей.       тэхен не понимает юнги. тэхен не понимает его, когда тот открывает входную дверь, когда впускает его в свою квартиру, но не в своё сердце, не понимает, когда тот выкуривает пачки одну за другой, часами разглядывая прохожих, и когда внезапно встаёт и уводит его за руку, словно только вспоминает про забытую чашку с остывшим чаем. холодная постель приветствует их неизменно помятыми простынями, юнги тэхена - следами от зубов на шее. в такие вечера последнему приходится забывать про свою кукольную натуру, окольцовывать руками и прижимать ближе, откидывая голову назад. бесконечное доверие и даже больше. прикосновение металла отнюдь не удивляет, но заставляет вздрогнуть, замереть пойманным зверьком.       юнги всю жизнь презирал парные татуировки, но не потому, что считал их глупостью. татуировки всегда были и будут искусством, а искусство не может быть подлинным, если существует более, чем в единственном экземпляре. и ему повезло найти свой идеальный холст. для него искусством было уже то, как надрывно прогибался под ним тэхен, как пытался отдать всего себя - как юн мог не заметить - ради лишнего прикосновения и смазанного поцелуя в плечо. видит: грудная клетка замирает; чёрное лезвие касается кожи, оставляет за собой медленно проявляющемся огненно-красные линии, которые впоследствии складываются в роковое и неоспоримое. «собственность мин юнги». тэхен поражает своей выдержкой, ведь за время творчества с его губ не срывается ни одного лишнего вздоха. юнги улыбается уголками губ и полюбовно повторяет путь ножа, но теперь уже языком, словно бы извиняясь, хоть и знает, что им обоим ни капли не жаль.       невысказанной нежности - захлебнуться, но если кто из них и тонет, то только тэхен в своих сомнениях, когда юнги кутает его в простыню и уходит в ванную. возвращается с перекисью и бинтами и молча заставляет лечь на живот, обрабатывает каждую букву, а тэхен ломается и тихо всхлипывает. в заботе в этой квартире, как ему казалось, тоже царил минимализм, и подобное было в новинку.       но юнги снова уходит на свой подоконник, оставляя тэхена крошиться в комнате.