демоны лишь отговорка, когда уже поздно
не болей, не надо, если я-то в яме
нахуй ты сюда полезла воскрешать, дай мне яда
но, убегай, уходи, убегай, уходи
уходи, уходи, уходи, уходи
— тэхен, почему ты здесь? — не оборачиваясь с подоконника. тэхен замирает, где сидел, едва не роняя кружку на пол, итак размалеванный разводами
его слез мерзкого крепкого чая, который продолжал покупать юнги по дешевке.
— потому что ты открыл мне дверь. — пережевав вложенное в прошлые слова, наконец проговаривает тэхен и вновь прокручивает их по кругам в голове, ища слои смысла. подобная статуе фигура старшего возвышается на подоконнике как обычно, но в напряженных плечах скрываются ранее глубоко закопанные мысли и повинности. тэхен подозревает какие.
после его выходки юнги пришлось раскошелиться на замки для кухонных ящиков, ключи от которых звенели на бледной шее. каждый день тэхен пересчитывал их на слух и сравнивал с количеством ящиков в комнате, задней мыслью удивляясь, отчего там нет лишнего ключика от наручников, пристегнувших его к мину.
юнги оборачивается, свешивая босые ноги на холодный пол, и долго, тяжело так смотрит.
— уходи, — тэхен даже не удивляется. с места не двигается, но чашку отставляет. сердце бьет по грудной клетке, норовит доломать все то, что там осталось, хотя младший даже не подозревал, что оно само еще не раскрошилось. сегодня еще успеет, им торопиться некуда.
— нет.
— я не хочу тебя больше видеть.
— это первый раз за два года, когда ты повернулся
посмотреть на меня.
хладнокровность тэхена поражает его самого, но на юнги это не производит никакого эффекта. его вина разлита фиолетовыми разводами по худощавым ключицам, которые не скрывает ни одна изрезанная им же футболка, бледными следами на лопатках, там, где должны бы быть крылья, заслуженные тэхеном, такие, каких мин теперь никогда не заслужит, даже если каждый день по десятку котят спасать будет. осознание сдавливает горло кожаными жгутами, не дает дышать, вечно напоминая о себе в каждом преданном взгляде, обращенном на старшего.
тэхен думает, юнги не замечает их, но ночью в отражении стекла ему только комнату и видно.
— ты знаешь, что так будет лучше.
— ты знаешь, что из этой квартиры я выйду только в окно.
— выходи, — бесстрашность или же глупость юнги опережает рассудок, вырываясь нежеланными словами изо рта.
не то, но глупая упертость мешает сказать правду. тэхен не выглядит даже удивленным, а лишь молча поднимается со насиженного места и подходит к окну вплотную, не смотрит на юнги, сидящего рядом, и распахивает вторую половину огромного окна. холодный вечерний воздух врывается в комнату, треплет одежду и смахивает слезы с щек тэхена. желудок юнги прилипает к позвоночнику, не дает слова произнести, сковывая каждую мышцу путами — он не верит, не хочет верить, что тэхен правда это сделает.
но тэхен этого не знает, тэхен в отличие от юнги не блефует и высовывает ноги по очереди за кромку подоконника, в конце концов усаживаясь, словно решил попытать удачу и покурить по-экстремальней. безразличный взгляд встречается с взволнованным, минуты, часы, дни канут в лету, и словно бы в мире остается только этот гребаный подоконник да два идиота на нем.
первым не выдерживает юнги, к этому моменту уже наполовину стоявший на полу комнаты.
он выбирает жизнь, и единственной мыслью в голове тут же становится то, что, чего бы ему это не стоило, тэхен теперь должен выбрать ее же. бледные руки обвиваются вокруг исхудавшей талии и тянут на себя, сваливая их обоих на пол. дыхание перехватывает синхронно.
пока что живы. но для них это уже много.
