Связанные кровью

      — Рэн! — окликнула его Киоко через всю улицу. — Не кажется ли тебе странным, что мы всё ещё не вместе?       Блондин быстро соскочил с брёвен, выкинув изо рта только-только зажжённую самокрутку.       — Ты, сестричка, за дурака меня не держи, — прищурился он, серьёзно глядя голубыми глазищами в её зелёные. — Меня эти ваши «штучки-дрючки» не волнуют!       Рэн покрутил пальцами в воздухе на манер веера только ему одному понятным движением и спешно покинул обступившую их толпу хохотавших над ними девчонок. Киоко стояла как истукан, с пустотой в глазах прожигая дырку на углу дощатого помоста. И лишь едва заметное касание плеча её друга всколыхнуло тонкую ткань шифонового платья, а вместе с ним и разбитое сердце.       — Если б не я за неё решил — решил бы её папаша. Я, в отличие от неё, хорошо его знаю. Я ей не ровня. Мне здесь нечего ловить.       — Ты же очень хорош собой, девку можно понять, — проворковала Мэгуми, оценивающе уставившись на лазоревые радужки вороньих глаз и белокурые волнистые пряди, небрежно зачёсанные за уши. — Толпами ведь бегать будут.       — Пусть бегают, — не отвлекаясь от счёта ворон на небе, механически ответил Рэн. Беседа с чересчур любопытной соседкой поднадоела. — Это полезно. Да, и потом... Она мне... Как сестра. Вместе росли, всё-таки. С одного стола ели, в одной песочнице играли... Не разлей вода, короче. А тут... Любовь, любовь... Да чтоб чёрт вас всех побрал с этой любовью!       Но, сам того не ожидания, увидел её снова. Ноги сами привели. Ни минуты покоя. Однако нужно было раз и навсегда разобраться. Что же с ними стало?       — Если ты не против, — совершенно неожиданно прервал Рэн её планы побыть в одиночестве, — мы немного прогуляемся.       — Нагулялась уже, — с напускным безразличием буркнула девушка, ускоряя шаг. Будто это был не её старый друг, а самый ужасный в мире человек.       — Да брось ты, надо спокойно всё обсудить.       — Нечего нам обсуждать, наговорилась вот так!       Киоко махнула рукой над головой так высоко, насколько ей позволял миниатюрный рост.       — Хватит, Киоко, перестань дуться, — как ребёнок умоляюще протянул Рэн, смахивая со лба назойливую прядь.       — У тебя, что, дел нет на сегодня? — вскипела Киоко из-за его внезапной приставучести. — Сходи, потренируйся или ещё что, ко мне только не лезь.       — Слушай, почему сразу «не лезь»? — никак не унимался он. — Говорю же, поговорить нужно.       — И о чём же?       Грозно подбоченившись посреди узкой тропинки, Киоко резко развернулась лицом к лицу Рэна. Расстояние между ними не превышало размера её ладони.       — О том, почему мы живём как кошка с собакой последние пару месяцев.       — По-моему, у тебя фантазия разыгралась, — лишь усмехнулась. — Я с тобой, как с человеком, а ты, видимо, всё ещё в зоопарке.       Неосторожная фраза напомнила о его трудном детстве под боком с волками, которые были единственными друзьями ещё одного сироты.       — Прости меня... — одёрнула себя Киоко, но было уже поздно. — Я не хотела...       Рэн сначала долго смотрел в её глаза, потом перевёл их куда-то вдаль, чтобы не видеть разлившихся сожалений и стыда багрянцем на щеках.       — Ты... ненавидишь меня теперь?       — Дура, что ли? — рассмеялся Рэн в ответ, чем снял тяжелейший груз с её плеч. И он знал об этом. — Ладно, заканчивай спорить и составь мне компанию в этот чудесный день, — обвёл он глазами вокруг.       Девушка, ухмыльнувшись, поддалась на уговоры, и Рэн, взяв её под руку, зашагал к перелеску. Это было, с одной стороны, непривычно, но с другой Киоко знала, что он — её друг, и в их прогулке уж точно нет ничего странного.       Рэн травил анекдоты, без конца шутил, заполняя брешь неловкого молчания. Из огня да в полымя бросаться с выяснением отношений — не дело, усугублять и так довольно шаткий и хрупкий мир не хотелось. Остроумия и харизмы ему было не занимать, поэтому Киоко позволила и себе отвлечься от наводящих мыслей.       Выйдя к людям, её рассмешили ещё больше жадные взгляды противоположного пола, вызванные, по всей видимости, какими-то его мужскими «гормонами». Но они, не обращая ни на кого внимания, шли по цветнику среди белых, кроваво-красных и пурпурных роз.       — Ты чего? — заметив неотрывный взгляд голубых глаз на себе, удивилась Киоко.       Рэн смотрел на неё непривычно пристально. Так, как она раньше не замечала. Но, спустя мгновение, это исчезло — и в знакомых глазах мелькнула пафосная нотка прежнего веселья.       Поравнявшись с Рэном, Киоко как бы случайно задела его плечо.       — Это вызов? — саркастично хмыкнул он.       — Нет, это — дейс... Отусти меня, чёрт тебя дери!       Полёт над землёй, хоть и в надёжных руках, в её планы не входил. Рэн же в ответ только засмеялся.       — Что, Кис-кис-чан, оса моя, по прежнему высоты боишься?       — За жизнь твою больше, шершняга! Поставь меня на место, живо!       — А ты заставь меня.       Киоко барахталась как майский жук в воде, пытаясь вырваться. Из-за этого он подкинул её ещё чуть выше, на мгновение оторвав от своих рук. Неосознанно девушка вцепилась ему в шею кошачьим захватом и со всей дури цапнула Рэна острыми ноготками, что у того аж кровь хлестнула из маленьких рваных ран.       Он чертыхнулся и наконец отпустил её.       — Женщина, ты вообще с головой в союзе состоишь?!       — Дебил! — только и бросила Киоко в ответ.       Она снова спешно удалялась от него, чтобы Рэн не нанёс какого-нибудь очередного «действия».       Он фыркнул:       — Бешеная ты какая-то, шуток совсем не понимаешь.       — Я бешеная?! — взъелась Киоко. — Рук распускать не надо!       — Ха-ха, заигрывать пытаюсь... — юмора не оценили. — Да стой же ты!       И, по всей видимости, что-то или кто-то сжалился над ним, тем самым весьма неладно доведя Киоко до исступления. В следующую секунду она почувствовала резкую боль в щиколотке, нывшую о ней нещадно. Пока бежала от одной проблемы, подвернулась другая — прямо на лодыжку. Ни дня без приключений.       — Ну что? — Рэн ближе подошёл к плюхнувшейся на ближайшую скамейку подруге.       — Что-что, да ничто! Я из-за тебя чуть ногу не сломала!       — Из-за меня? — светлые брыси взметнулись вверх, — Да ты неслась так, что за тобой метеорит не поспевал бы! Тоже мне, «гонщица»... Ай! — Киоко больно ущипнула его за руку, — Совсем с ума сошла, мать, точно!       — Из-за тебя всё, — хмуро ответила девушка. Попытка встать не увенчалась успехом, но ногу свело так, что она едва не грохнулась на землю. Хорошо, что Рэн вовремя сориентировался и успел подхватить её под руки.       — Да не дёргайся ты, матка, — он осмотрел её ступню с видом спеца. — Так не больно?       Киоко зашипела на него по-змеиному. Рэн лишь грустно улыбнулся.       — Что ты лыбишься, а?       — Не друг друга перебьём, так сами себя... — пробормотал лисоволосый себе под нос, — Только ты могла так на пустом месте, отвечаю. Связки растянула.       — Да ты что? Чё, давно диагнозы ставишь?       — Тебе-то уж грех не поставить! — иронично повёл бровями он под презрительным взором. — В «зоопарке» своём научился, между прочим.       Рэн без колебаний оторвал край от своей рубахи, готовясь к перевязкам.       — Ты, что, серьёзно? — искренне удивилась Киоко, изогнув бровь.       — Вполне, — уверенно произнёс он. Она поморщилась, желая изъять свою ногу из его рук, но Рэн не дал ей этого сделать, бережно уложив травмированную часть к себе на колени.       — Не дёргайся, ладно? А то в четырёх стенах сидеть придётся.       — Отец всё равно не позволит... — возразила Киоко, вспоминая об экзаменах в институте благородных девиц, который своенравная девушка ненавидела всей душой.       — Думаю, для Ратмира здоровье любимой дочери важнее, — теперь уже издевательские нотки зазвучали в его голосе.       Рэн был хорошо осведомлён об её «нежных» чувствах к этому заведению. Ведь именно ему она каждый божий день, словно плакательной жилетке, жаловалась на жизнь, матерясь и негодуя в отсутствии родителей.       Киоко спорить не стала, прекрасно зная, что Рэн прав. Несмотря ни на что, если дело касалось здоровья, отец был очень импульсивным. Ратмир всегда заставлял их соблюдать все меры осторожности во время переодических пандемий. И в то время, как ребятишки резвились на улице в обычный сезон простуды, Киоко с Рэном должны были коротать вечера по своим углам. Ничего не поделаешь, таким уж было его упрямство. В этом плане они от него не отставали.       Рэн, несмотря на недовольные вздохи подруги, продолжил своё дело. Его пальцы ловко скользили по стопе Киоко, перемещаясь наверх и обхватывая голень. Когда прикосновение его рук исчезло, к её сожалению, она почувствовала лишь наглухо стянувшую кожу ткань. Ещё раз разорвав льняной лоскут, парень завязал узелок.       — Всё, мать, я закончил.       — Я думала, ты не так быстро заканчиваешь, — весьма двусмысленно съязвила Киоко в ответ.       Рэн чуть заметно ухмыльнулся:       — Может, с другими, а ты вредина.       — Спасибо за комплимент, ты на них нынче щедр.       — Кушай с хлебом, кисуль. И поправляйся скорее.       — Не мели чушь, выздоровления лучше б пожелал.       — Ну а что? Хорошего человека должно быть много.       — Я же вредная.       — Тебе не угодишь, — отмахнулся парень.       «Дурак», — пронеслось у неё в голове в сотый раз, вызывая лишь едва заметную усмешку.       Девушка скорчила гримасу и, прищурившись в его манере, закатила глазёнки.       — И как мне теперь прикажешь домой ковылять?!       — Не боись, всё тип-топ будет. Как ласточка долетишь. Не кидайся только с ногтями своими нестриженными на меня опять.       — Чё правда, что ли? Уж больно страшновато что-то про «полёты» твои слышать.       — Выбора у тебя нет, мать. Хоть страшно, хоть весело. Если, конечно, на скамейке ночевать не планируешь.       — Это с тобой только, отец.       — Больно мне это надо, — с ходу подхватил её Рэн. Но она снова начала брыкаться пуще прежнего...       — Я точно по твоей вине калекой останусь!       — Киоко, заткнись и смирись!       — Фильтруй базар!       — Базар окончен! — быстро перебил её парень. — Всё равно сама до дома не дойдёшь. Заканчивай с нытьём.       — Дойду!       — Нет!       — Да!       — Нет!       — Да!       — Слушай, чё ты споришь?!       — А ты?! Я тебе не девочка-дурочка какая-то, чтобы вот так на руках меня таскать!       — Отлично! Хочешь сказать, у меня вырос младший брат? — с издёвкой спросил Рэн.       — За языком следи!       — Ой, простите, погорячился. Судя по твоему поведению, ты ещё не доросла.       — Не беси меня лучше!       — Это ты создана для того, чтобы трепать мои нервы, демоница!       — У меня, в отличие от тебя, гораздо более важные дела!       Они бы так и спорили ещё плюс бесконечность лет, ведь, как сказал Рэн, они были словно «кошка с собакой». Но мимо проходившая пенсионерка, осуждающе высказавшаяся по поводу шума, пока что без драки, прервала это столь важное занятие.       — Бабуль, иди дальше, ничего нового не случилось, никто не умер, — покосился на неё Рэн.       — Не хами! — захотела приструнить его Киоко, раз подвернулся случай.       — Что за мода пошла... — бабка смотрела на них, будто жуя губы, — Средь бела дня! Прошмани да уголовники!       Молодые люди переглянулись с серьёзным видом, но их пробрал такой хохот, что старуха аж отшатнулась.       — Нелюди.       Речь шла, ни много ни мало, о дочери главы деревни и его воспитаннике. Плохо, видать, воспитал.       — Да, она в конкретном маразме, — всё ещё смеясь, высказался парень. Всё-таки, до дома они так и не «дошли».       Киоко, прихрамывая, хваталась за Рэнову разодранную выю, с запёкшимися на ней багровыми каплями. Он же слегка придерживал её за тонкую талию. Мысленно Рэн признавал, что она превратилась в весьма привлекательную девушку, обладала неплохой фигуркой и, кажется, стала пользоваться духами. Не сказать, что Рэн обалдел от своего «внезапного» открытия, но в их отношениях с Киоко стало проскакивать нечто новое. Некая двойственность слов, поступков, намёки и даже попытка признания того, что она была бы непрочь «переступить черту». Для него в этом не было никакой необходимости. Его устраивало то положение вещей, которое было на данный момент. Исключая эти несчастные порывы не пойми к чему. Хотя, казалось бы, он старался их пресекать, но порой сам не замечал, как заигрывался. Шёл на поводу у Киоко с её с виду безобидным флиртом. Всё это обычно заканчивалось ссорами, склоками и перебранками со «смертельной обидой» на ближайшие два часа, пока не надоедало киснуть в одиночестве, и вся эта канитель не повторялась по новой. Это был отдельный вид их мазохизма, которым они травили друг друга. Ей «уж замуж невтерпёж» каждый раз, когда она видела его, а ему всё труднее ей отказывать. Пусть и всё это происходило в шутливой форме, но, порой, ругань и укоры бывали отнюдь не шуточными.       Рэн вспоминал, как раньше, находясь в любой компании, он мог запросто носить Киоко на руках, — да вообще, много чего, что со стороны могло бы показаться чем-то большим, чем просто дружба. Но в какой-то момент Киоко начала «бояться высоты», и вообще избегать каких-либо телесных контактов с ним... Он просто не мог понять, когда он пропустил тот миг и час, когда в её глазах появилось смущение и робость при виде него. Надо отдать должное, что из маленькой девочки выросла невероятно красивая девушка. Но для Рэна это было строгое табу. Самому себе наложенное вето. Тот рубеж, который он не перешёл бы даже под страхом смерти.       «Да ладно тебе», — сказал внутренний голос, — «По-моему, ты преувеличиваешь».       — Рэн, я поражаюсь.       — Чему? — рассеянно спросил он в ответ, спускаясь с небес на землю.       Киоко, уже совершенно не злясь, пыталась его подстегнуть:       — Просто так девушке помогать, наверное, неинтересно...       — Слушай, помолчи, а? — обиженно прервал её Рэн. — Ты за кого меня держишь вообще?       Киоко только рассмеялась ему в лицо, расстягивая свои губы-маки в полуусмешке. Она на самом деле не ожидала провести этот день с Рэном, с которым, как ей казалось, они постепенно отдалялись друг от друга. Правда, лодыжка не переставала её беспокоить — единственное, что расстраивало её во времяпрепровождении с ним. Вечные травмы. Будь то физические или душевные. Без них не обходилось.       — Я, знаешь ли, дорогая моя, не сын академика, — слегка тряс головой Рэн, хитро прищурившись. Его всё больше забавляла неловкость Киоко. — Сразу предупрежу. Твоему папане далеко не я в зятья гожусь.       — Откуда тебе знать, какой зять нужен моему отцу? — недовольно скорчила гримасу девушка, явно передразнивая «женишка». — Я сама решу, кого он будет зятем называть.       — Ах вот ты какая, Киоко? — искренне рассмеялся Рэн её решительности. — Ну, удачи тебе. В поисках.       — А если я уже нашла?       Рэн резко поменялся в лице, став непривычно угрюмым и понурым. Исподлобья глядя на неё щенячьими глазками. По-мальчишечьи мило и невинно. Как бы прося прощения за то, что не несёт ответственности за происходящее. Данный вопрос не в его компетенции.       Это выше его сил.       — Я, это... — запнулся Рэн, снова потупив взгляд в землю, остановив его на ремешках сандалий Киоко. — Я...       Он осмелился посмотреть ей прямо «глаза в глаза», поражая сизым омутом как нарочно невовремя.       — Я не люблю тебя, родная. Прости меня.       Воспалённые от напряжения зрачки налились красным, ей ещё никогда так сильно не хотелось ударить этого чёрта.       — Кио-чан, Киоко! Стой! Остановись, кому говорю! — на лету перехватил Рэн хрупкое плечико захромавшей вперёд девушки. — Ты теперь от меня так просто не отделаешься!       — Оставь меня в покое, придурок! — злобно рявкнула ему в ответ Киоко с застрявшей комом в голосе обидой. — Думаешь, это так просто, да? — чуть не плача лепетала она. — Играть с моими чувствами?! Сначала послать подальше, потом бежать, кричать, что-то объяснять... Для чего? Я дура, что ли, по-твоему? С первого раза не понимаю? Спасибо за откровенность, ты настоящий «друг»!       — Не обвиняй меня во всех грехах, Киоко! Я не хотел тебя обижать, честное слово! Знаю, что с первого раза всё улавливаешь... Но мне так не хотелось...       — Что? С самого начала правду сказать, а не заниматься всей этой фигнёй?       — И не занимался, — надул губки как ребёнок Рэн. — Откровенно до слёз доводить не хотел... Так лучше будет, для нас обоих. Уж поверь мне.       Сильными ладонями он крепко взял её за плечи и своим острым прищуром молчаливо старался внушить ей правильность своих слов. Как гипнотизёр.       — Оставь меня, не желаю тебя видеть! — отмахнулась Киоко в приказном тоне и ринулась прочь.       Он не хотел оставлять её, но сделал бы только хуже. Своими ссорами за единицу времени они бьют все рекорды. И его это уже вымораживало.       Рэн устало присел на корточки, обхватив голову руками. Каким же странным и непривычным казалось всё. Он, что, действительно кого-то любил? И, осознавая эту простую истину, непроизвольно зажмурился. Думал, она сама с собой испарится, перестанет терзать его душу. Пронзительная горечь безнадёги, всё же, охватила его. Смысла гнаться за Киоко он не видел — на кой ляд? Ещё раз послать её, уязвив гордость? А почему, собственно, он с ней так поступал? Рэн судорожно мотал золотистыми прядями в надежде отогнать от себя бурю накрывших его эмоций.       Намертво в сердце вцепилась. Гордая и непокорная Киоко. Настоящая воительница. Нет и не будет для него женщины краше неё. Он был честен с самим собою. Даже в те моменты, когда завязывал язык в морской узел. Чтобы промолчать, а не лгать. Всё равно бы не смог ещё раз.       Отчаяние отбивало неуёмную дробь в висках. В до дыр вызубренных нотах печали видеть свет, давить спазм в груди и клясться самому себе на крови, что война для него — превыше всего. Для него она была дороже гаснущего с каждым часом всё больше блеска родных глаз любимой. Эта вечная битва с собственной тенью. Душа сжималась в Танталовых муках. Желание строить свой мир из пепла, аккуратно, с осторожностью, и неспеша, обернулось встречей с перебитым жизненным опытом сердцем. Ой, как ломает изнутри! Безумно, пытаясь ненавидеть, рваться через стены непонимания. Сдавливать себя в тиски, крушить и биться всем своим глупым, четырёхкамерным, совсем бестолковым... но таким живым! И не важно, что его растопчут, вырвут, самого поставят на колени. Раз дышит это чувство с ним из одной глотки, выкалывая тупой болью эндорфины. Превращая сердце в решето сомнений и укоров. Выстрелом, тем самым контрольным выстрелом вынуть наружу, вытащить на белый свет ту черноту, что колеблет без конца расшатанные в процессе нервы.       Прошу. Говори о чём угодно.       Но не о любви.       Вся его жизнь — пыль дорог и ветра свист. Летящий вдаль беспечный ангел. Падал, но поднимался, кулак вверх возводя. Он жил.       Стоял громкий смех, шум. Гул стихал поминутно, возрождаясь пьяным гоготанием издали. Летний вечер окутал всё кругом. А Рэн убивал время в поисках своего неукротимого «Немо». Он не знал, как ей сказать...       Это был их прощальный вечер.       Её волосы цвета сочного персика слегка кучерявились, томно струившись по плечам, а глаза, две незрелых алычи, сосредоточенно бегали по резным листьям серебристых тополей.       Нашёл наконец-таки.       — А стеночка-то осталась, — примирительно ухмыльнулся Рэн, глядя на разорённый золотистым дятлом муравейник.       Киоко пыталась подавить внутренний гнев, граничащий в ней с неприязнью. И непонятно откуда взявшимся умилением.       Коллективная биролярочка.       Рэн сел рядом с ней, поджав ноги в колени и, облокотившись на них руками, украдкой посмотрел на Киоко:       — Чёт ты какая-то подозрительная сегодня.       — Ты тоже, — равнодушно ответила она, начиная эту круговерть по-новой.       — Да? И в чём же? — блондин заинтересованно-удивлённо изогнул левую бровь.       Их отношения — чёртовы качели.       Несколько минут прошло, пока Рэн докуривал уже вторую сигарету, и Киоко только молча таращилась на друга.       Сказал.       Она — ноль реакции.       Заметив на себе изучающий взгляд, парень притворно усмехнулся и спросил в своей излюбленной манере:       — Чё это ты, мать, смотришь на меня так, а? У меня ощущение, что я сейчас расплавлюсь как пломбир под твоим взглядом.       Её слёз он бы не выдержал. Только не сейчас. Легче было утихомирить отвлечёнными речами и без того расшалившиеся девчачьи нервы, не без его помощи, вестимо.       — Любуюсь, Рэн.       Теперь театр принадлежал не одному актёру.       — М-м-м, — блондин затянулся и хмыкнул, — И как, познавательно?       — А то. Где же я ещё такого, как ты, найду?       Она почувствовала, как внутри всё сжалось. Ведь это была их последняя встреча на ближайшие два года. Но, ещё даже не осознавая до конца происходящего, её тело заранее отвечало тупой болью на грядущую разлуку.       — Ну, — сдерживая бурные рыдания внутри, Киоко еле-еле выдавила из себя улыбку, — Спасибо и на этом.       Девушка почувствовала его объятия и едва сдержалась, чтобы не заплакать. Было больно. И тоскливо.       — Не забывай меня.       — Не забуду, Киоко. Мы же друзья, ты мне как младшая сестрёнка.       Она в эти слова не верила, потому что точно знала — эта разлука расстянется для неё в вечность.       — До встречи, моя Ко, — Рэн улыбнулся и, на мгновение сжав её пальцы, оборвал мимолётное, но такое волнительное прикосновение. — Отцу с мамой привет от меня передавай.       — Даже не попрощаешься с ними? — зелёные глаза в последний раз умоляли не покидать её в голодном сумраке ночи. И никогда более.       Рэн в ответ лишь красноречиво покачал головой. Он знал, что Ратмир его не отпустил бы ни при каких обстоятельствах.       — Прощай, Рэн, — и Киоко, развернувшись, поспешила скрыться так быстро, как только позволяла ей всё ещё нывшая, и от самолечения в том числе, голень.       Зайдя в дом, Киоко обессиленно прикрыла за собой дверь и скатилась на пол в прихожей. Тотчас в гостиной послышались шаги, и навстречу ей вышел Ратмир собственной персоной. Вид мужчины говорил о многом. С ним были шутки плохи.       — Где ты была так долго? Где Рэн? Что у вас вообще с головой?! И с ногой?!На деревню в любой момент могут напасть, а вы шастайте где ни попадя!       — Пока ты отдыхал, папуль, — наигранно усмехнулась девушка, — всю вражью рать перебили, представляешь?       — Не шути с этим! Узнаю, что ходите в Чёрные леса — самолично прибью. И быстрее «вражеской рати». Думаете, раз молоко на губах пообсохло, что хочу, то и ворочу?! Много вы что-то с Рэном на себя берёте! Спрашиваю ещё раз: где он?       Устало и с раздражением развернувшись, Киоко тоже перешла на повышенные тона:       — Представления не имею! Сам ищи своего Рэна, мне до него дела нет!       Девушка юркнула за дверь своей комнаты, как за спасительную преграду, хлопнув ею так, что штукатурка могла бы посыпаться. Ратмир хотел было поставить охамевшую дочь на место, но стоявшая рядом Айшвария остановила его:       — Успокойся, милый, хорошо? Пойдём спать. Рэн вернётся, и вы спокойно всё обсудите. Вот увидишь.       Мужчина еле слышно выругался себе под нос и, легонько отодвинув жену в сторону, в одиночестве удалился на балкон. Он был не на шутку взбешён таким поведением. Полный обуреваемой ярости, Санвенганза уставился на еле видимые сквозь мутные облака созвездия Млечного Пути. Чем чернее становилась краска небосвода, тем яснее была эта летняя ночь. Одолевала сон утренняя прохлада, дурманили зацветшие гиацинты под окном. Когда успели?.. А папироса всё тлела, оставляя на чуть слышимом запахе ветра еле заметный шлейф опаловых узоров дыма.       Киоко, прижавшись к дверям, не смогла сдержать слёз.       «Всё могло бы быть иначе», — подумала она, наткнувшись взглядом на полку, где стояла фотография. Двое детей и взрослых, светящиеся от счастья. Молодая и красивая женщина с карими глазами обнимает стоявшего рядом мужчину, в висках которого ещё не пролегла седина, а мальчик и девочка рядом улыбаются, держась за руки. Это была настоящая семья. Добрая, любящая и дружная.       Но всё как-то резко изменилось.       «Даже если мы будем находиться в разных точках мира, мы же всё равно вместе. Мы — семья».       Ратмир помнил его маленьким голубоглазым мальчиком со взъерошенной блондинистой гривой. Носился туда-сюда как угорелый, буквально летал. Как пчёлка. Жужжал что-то на своём пчелином языке, пытаясь ужалить ядом. Не выходило, он расстраивался, но ненадолго. Ратмиру были дороги эти воспоминания. Хранить их в себе больше никаких сил не было. Они его добивали, угнетали. Напоминали ему о том, как он всё-таки слаб и ничего не может противопоставить воле Божьей. Ему уже было не спастись от этих ежедневных, расписанных поминутно мучений. Каждую минуту, каждую секунду. Всё тщетно и забыто, кроме его Пчёлки. Светлого, правильного, честного.       Убийцы.       — Нечего ждать у моря погоды. Эффект красных глаз пройдёт, как только ты освободишься от границ в сознании. Возьмёшь контроль над волей. Смело посмотришь в свои глаза. Поймёшь, что ты не в хороводе. У всего есть другое дно. А там дерьмо, дерьмо, дерьмо...       Ратмир говорил прозаично, смотрел скептично, рассуждал логично.       — Ты боишься потерять свою силу. Но при этом для тебя она лишь способ самоутвердиться и выместить злость на том, кто не сможет дать отпор. Тебе от самого себя не противно? Что же ты всё с прошлым-то никак проститься не можешь? Убирайся вон отсюда, Рэн! Глаза мои видеть тебя не желают!       — Кто понял жизнь, тот не спешит, Учитель, — с еле заметной ухмылкой превосходства ответил ему ниндзя. Он уже был порабощён одним из смертных грехов. Гордыней.       — А может ты скажешь, в чём её смысл?       Глубокие морщины почтенного старца надвинулись при большом напряжении на переносицу, став густыми седыми росчерками. Он понял.       — Вы когда-то говорили мне, что всех нас выдают глаза. Взгляните на меня, Сенсей, — натужно протянул Рэн трель, которой так боялся Санвенганза. — Вы уверены наверняка, что это боль сгубила меня? Меня губил робкий и примитивный способ жить. И только боль спасала.       Рука ученика дрогнула, держась за катану, как за то самое спасение. Его собачье сердце всё ещё было привязано неразрывными цепями-узами к Киоко. В конце концов, всё, что у тебя остаётся, — это ты сам.       — Я перережу небу горлу своим поступком. Но такова моя воля. Она не подлежит обжалованию.       — Только потом ты поймёшь, что всё зло, которое тебе приходилось видеть — последствия твоих же неугодных Богу деяний.       Ратмир закрыл глаза. Последовал тяжкий вздох. Взмах клинка. Сломанные кости пеплом рассыпались по земле. Под гнётом нависших туч Красному Скорпиону придётся менять свой кров. Дав свободу сердцу, столько наворотив. Кровью разман небосвод. Труп падает в красный закат на руках. Выжигая запятнанные алым руки. Из тысячи ран текут тысячи слов извинений, о которых он ещё пожалеет. Взяв в руки ножи, обрёк себя на мучения в пекле. Ратмир знал, что, даже будучи в склепе, его лучший ученик познает муки ада.       — Они не видят, что творится у них под носом, — ероша огненные от солнца пряди елозящему без конца мальчишке, улыбнулся Ратмир Санвенганза, «Учитель учителей». — Не понимают элементарных вещей, не могут наслаждаться простым. Всё лезут в какие-то дебри, сами того не понимая, отдаляясь всё больше от истины. Они пытаются постичь нечто запредельное. Изобрести что-то, за чем сами не готовы следовать. Когда эти слепцы откроют наконец свой «третий глаз», время давно уже затянет меня в гроб.       — Не говори так, Учитель, — разжалобился ребёнок после его слов. — Я не хочу, чтобы ты умирал.       — Когда определишься с тем, кому мстить, а кому прощать, у тебя будет выбор: перерезать мне горло или спасти. Я не дурак, мне не нужно доказывать любовь или ненависть. Как ни крути, исход у всех один.       Рэн, взмахнув катаной, избавился от багровых слёз конечностей Ратмира. Голос Учителя навеки застыл среди неумолимого скрипа часов. Он тише других голосов. Сожжён изнутри и извне, наяву и во сне.       Ведь кто-то же должен сгореть.       Горе соединиться с человеком и родится отчаяние. Чёрный паук скорби преследует даже за стёртой между раем и адом чертой.       Всё, что осталось от Ратмира, безжизненно пало на пыльную землю родной гасиенды. Но его дух продолжал витать в раскалённом воздухе, разъедая иссохшие глазницы Рэна. Даже после смерти Учитель не даёт ему покоя. И никогда не позволит его обрести.       Такова расплата.