Расчеловеченный

И прозвучало слово «Смерть». Слово, лишавшее надежды на свет. И новая заповедь: «Удачи» (A Perfect Circle)

Крови на полу было столько, что можно горстями собирать и обливать. Себя. Тебя. Все стены вокруг расписать, и ещё бы осталось. Из носа, что, правда может столько вытечь? Какого цвета сейчас моё лицо? А твоё? Кончиком носа провожу по луже, уже остывшей, вдыхаю, забивая ноздри, и дальше — в трахею. Кашлять не хочется, тяжело дышать. Твои руки холодные, шершавые, чувствую их каждым позвонком; они давят на них, как на кнопки, может, ища дополнительный функции организма, а может, просто проверяя, насколько тонкая кожа и лопнет ли, если растянуть. Вот так вот, пальцами, как если на экране увеличивать изображение. Видишь уже, или ещё приблизить? Я лежу ничком, пластом, распластанным и раскатанным, податливым куском теста. Под твоим весом, как под катком — ноги не чувствую, их закатало первыми. Зачем-то простукиваешь в районе рёбер, нагибаясь ниже, — чувствую давление на поясницу и твоё дыхание на холке — слушаешь глухой отзвук там, внутри. Ты хочешь надорвать, я чувствую это. У тебя своё ви́дение чтения людей как книги — ты дерёшь до корешка, обнажая внутренности переплёта и стирая титульный лист. Пахнет дымом, твои сигареты то ли ужасно воняют, то ли отлично оттеняют одеколон, я не могу решить. Не могу, немогунемогу ничего. Отпусти сейчас и не отпускай позже, когда успокоишься. Слышу, как ты выдыхаешь дым, что-то тихо себе бубнишь под нос, отклоняешься, но руку на затылке продолжаешь сжимать, кожа под пальцами онемела, и не понимаю, вырваны уже волосы или держатся на скальпе. Пара белёсых ниток валяется в расфокусе прямо перед глазами. — Лежи смирно, Артюр. Ты всегда только бьёшь, и то — раз-другой. Дышишь тяжело и по-звериному, хочешь продолжить, но обычно страдает мебель или стены — ты построил вокруг себя неплохую, она не треснет даже под твоим кулаком. Потом всё лучше, тише, твой голос сходит на шёпот, на трепет. Я жду, я не хочу больше лежать. Ровно между лопаток обжигает точкой, давит, жжёт дальше, словно жидкое и горячее льётся. Не могу вовремя придумать аналогию, вою, разевая рот, и впечатываясь губами в собственную кровь. Руки скользят, не могу ухватиться за гладкий ламинат, пытаюсь отъехать, загребая ими, не выходит, уже кричу, потому что ты не отнимаешь сигарету. Больно. Больнобольно. Чтобы уснуть, надо считать овец, я сбиваюсь уже на четвёртой. Давление уходит, давление твоего тела — нет. Гладишь у сгибов подмышек, щекотно бокам, жжёт по центру. Поджимаюсь под себя, снова тяну носом и давлюсь, выкашливая свернувшиеся красные капли на светлый красивый пол. Чувствую твои губы на месте ожога. Горячо.

***

В последнем глиссаде успеваю вмазаться глазами в сидящие напротив лица — темно, дамские губы в яркой помаде и их спутники, если бы мне показали позавчерашнюю публику, я бы не отличил. Вот китайцы на балконе с самыми дешёвыми билетами уже начинают хлопать, хоть ещё рано, и это точно не по мою душу. Я не премьер и не держу сейчас приму Адель за талию, которую можно обхватить двумя ладонями и ещё место останется. Вижу пот на её замерших висках, похоже на куклу под воском. Глубоко дыша, зависнув и удобно прикрываясь летящим рукавом, снова заглядываю в зал, пока главная пара клонится к самым пуантам; все взгляды на них, все цветы им, все шепотки и проклятья за кулисами — им. Мысленно уже в раздевалке — кручусь, снимаю потное вонючее трико, влезаю в куртку, завязываю хвост… В коридоре уставший, но все такой же напомаженный Грег ловит нескольких людей и впопыхах распихивает букеты тем, чьи отдали ему с просьбой передать. Премьеру не нравится роль посредника, от все цветы хочет себе, даже сраные тюльпанчики — с болью пихает их в грудь Ирен. Кому-то из девчонок достается стандартный набор красных роз — простых, на длинных, почти как их ноги, стеблях с шипами-коленками. — Ты спутал! — Катрин, облокотившись спиной о стену рядом с собой, уткнулась в записку и вчитывается, почему-то хихикая. — Это… Артюр, тебе. Почерк такой смешной, что за школьник прислал? И, кстати, я согласна. Я беру в руки эти розы, верчу туда-сюда букет, внюхиваюсь, хмурюсь и только потом разворачиваю сложенную пополам бумажку. «Такие ноги должны быть у всех на виду». Наверное, это должно смущать, и неважно, написал это мужчина или женщина. Но я только загордился, уверяясь в который раз, что достоин места ровно по центру сцены. А раз это замечают со стороны — значит, точно правда. Через неделю, когда розы подвяли и стали разваливаться на сухие фракции, мне снова достался букет точно таких же роз, только открытка была другого цвета, а подпись снова была кратка и лаконична. «Я могу написать сотню комплиментов, но хочу сказать их вслух. Буду ждать в рестике в конце улицы. Не забудь свои распрекрасные ноги». Льстило так, что в животе узлом сворачивались внутренности и хотелось улыбаться во всю ширь, гордясь собой. Своими ногами, или мордой, или всё-таки танцем — не играет роли. Тут все в ролях. Некоторые из труппы занимаются эскортом, что мальчики, что девочки, никто особо не скрывается и не пытается обелить репутацию, рассказывая, что дед в дорогой тачке напротив театра — это их родственник. Эта сфера манила, но не настолько, чтобы начать самому: денег хватало, творчество не мешалось с лично-постельным, давая свободу и отсутствие обязанностей. Хотя, конечно, иметь лишнюю сотню-другую очень хотелось, и не занимать у Ирен, а спокойно вытащить из кармана. Сейчас я просто планировал халявно выпить кофе и отправиться домой отсыпаться после бесконечно долгого «Спартака».

***

Улочка, разграничивающая наш небольшой театр и цветочный магазин, существующий, кажется, со времен застройки города в принципе (в трещины на стенах можно было полруки просунуть и не оцарапаться, я проверял), вечером всегда превращалась в живой муравейник без конкретного направления движения. Поток удачно снёс меня в сторону ресторанчика, я дернул за ручку и по инерции качнул себя в помещение. Ты махнул мне рукой в ту же секунду, как брякнул колокольчик. Смуглый, татуированный, улыбчивый и совершенно огромный, занимающий бо́льшую часть столика, на котором деликатно стояли два пустых бокала. Тебя звали Клейтон. Ты был охуенно красив.