Расчеловеченный

Туфли сильно жмут, из-за чего я пьяно раскачиваюсь, если ты отходишь дальше полутора метров, а подо мной остаётся голый каменный пол и никаких столиков, на которые можно опереться. Не дискомфортнее пуантов, но там я каждым пальцем ощущаю давление и контролирую всё, что выше ногтей, а сейчас только чувствую, как между ними затекает кровь из мозолей. Хорошо, что музыка громкая, а то зачавкаю, как ребенок по лужам. Ты пару недель меня водил по ресторанам, иногда по несколько раз на дню, видимо, пытаясь воспалить что-то внутри. Но я впечатлительный не в том градусе и не в этой плоскости: вино за сотку и учтивые официанты не тешат мое самолюбие, надо скрести по-другому. Едой меня угощать тоже бессмысленно, и ты это быстро просёк, заметив, что я не жру ничего, только жидкое цежу. Особой эмпатией ты не страдал — точнее, она у тебя отсутствует абсолютно, это в первые несколько дней стало ясно, — поэтому продолжал и продолжаешь таскать меня по богатейским местам. Я не против, мне просто безразлично, но на лице рисую благолепие. Так вот, каменный пол. Я почти навернулся сейчас, оскользнувшись на чём-то пролитом. Задник ещё так давит, как же давит-отдавливает, сука. Тематика мероприятия рождественская, и в преддверии категорически семейного праздника в центральном арт-квартале твои дальние знакомые устроили небольшую (это ты так это назвал вчера, а тут человек двести) тусовку с джазовым оркестром, лёгкой выпивкой и закусками размером с кофейное зерно. В полутьме блеск на утягивающих и обтягивающих платьях был особенно искрист, а я, глядя на это, всё больше понимал, почему ты так настойчиво предлагал мне напялить эти туфли на шпильке; зачем вчера их вместе со мной покупал, примерял и с томным самодовольством попросил примерить ещё раз дома. Платьями никого тут не удивишь, а вот скабрёзно высоким мальчишкой на каблуках — вполне может быть. Я не против быть игрушкой-украшателем, пританцовывать рядом с тобой и кивать очередному твоему другу, упакованному в костюм, сто́ящий как три моих сценических. О, вот ты плывешь с очередным таким практически под ручку. Походка у тебя красивая, богатая на мелкую моторику. Ступаешь мягко, без размахивания руками как мельница и не держа их в оттопыренных карманах. Двухметровый пёс ведёт подле себя нечто прилизанное и мохнатое. Здороваемся, я вспоминаю на краю сознания, что это уже второй человек с фамилией Коллинс. Моё полное имя его удивляет и даже веселит, ты же опять улыбаешься так, будто сам это придумал. — Как-как, простите? — Усы мужика изгибаются в странной гримасе. — Ив-Артюр Годар. — Ну! Какими судьбами к нам в Лондон занесло такое прелестное существо? Клейтон, где откопал, а? Я веду бровью и поджимаю онемевшие пальцы на ногах, лопая на мизинце очередную мозоль. Никуда копать не надо было, в принципе, я вился червём прямо на поверхности. Ты двигаешь плечами и закуриваешь, плотно скрывая нос под пальцами. — Балет иногда бывает нескучным. Собеседник кивает и таранит глазами носы моих туфель. — Хороший французик. Ему бы только сиськи сделать, и это будет твоя фишка, — говорит обо мне и не мне вовсе. — Слышишь? Ты не думал об этом? О француженке? Я бегаю глазами поверх чужих голов и старательно пытаюсь высчитать тех, кто в таком же положении, что и я: это даже не эскорт, это расписной клатч, сжатый между пальцами. Им можно помахать, горделиво покрутить и снова заложить за пазуху. Доставать из него нечего — в его внутренностях только кредитка. На комментарий о груди ты никак не отзываешься, снова поджимаешь крупные плечи и расслабляешься, выдыхая в мерцающий потолок. Я откидываю голову и пялюсь на твой профиль, всё ещё свято надеясь, что ты отшутишься. Или подколешь, что тогда надо не только пришивать, но и отшивать. Но ты молчишь. А ты тот ещё мудак, оказывается. — Ты это вслух сказал. — Борзый у тебя француз, — добавляет мужичок и оттаивает в другую сторону, увидев знакомое лицо. — Француз, да… — тянешь, параллельно оттягивая официанта с подносом и отбирая из жидкого множества два бокала. Ты поддерживаешь меня, я больше не покачиваюсь, но меня здо́рово качает изнутри, хочу домой, в дом, и закрыться на два ключа на все обороты. Но в итоге за мной закрывается только дверь такси, когда мы втекаем в него, а ты диктуешь адрес. Свой, надо заметить. Я возражаю и добавляю второй; моя квартира почти в другом конце города, но ничего, никто не обеднеет. — Ты что, обиделся? — Ты вскидываешь бровь и ухмыляешься, открыто издеваясь.— Реально как баба. — Нет, ноги болят. Мне их нужно беречь. Водитель даже не моргает. — А ты… — начинаешь, постукивая указательным по своему колену, остро-квадратному, плоскому и туго обтянутому костюмом. — Ты не думал из своего театра уйти? Чай, не в Ковент-Гардене пляшешь. — Пляшу? — Опрокидываю голову и путаюсь в волосах, продолжая расстёгивать ставшие ненавистными туфли. На повороте меня криво заносит, впечатываюсь в стекло рядом с собой и так и продолжаю сидеть заваленным пнём. — Если для тебя это пустые пляски, зачем тогда пришёл? — Мне перепал билет от приятеля. — Прекрасно. А второй раз? — Я был только один. Ещё слаще на языке. — И всё-таки, ты не думал? Кажется, для тебя существуют строгое разделение мужских и женских профессий, и балет точно являлся феминностью в абсолюте. Это не всплывало в наших разговорах, но много ли мы говорили о том, как я зарабатывал последние несколько лет, до тебя? А потом ты припечатал. — И грудь бы тебе пошла, знаешь, размер второй. В этом один большой, гигантский подтекст, плавающий настолько на поверхности, что можно прочесть неразмытые буквы. Одна строчка сообщает о том, что ты либо скрытый гей, либо у тебя не стоит на мужчин, а другая едва заметно нашёптывает, что целостное общественное мнение для тебя играет куда бо́льшую роль, чем я. И мой член. И моя плоская грудь, налегающая на топорные рёбра. И моё узкое скуластое лицо. Ты видел только последнее, мы ведь даже не трахались. Тогда почему тебя привлекли ноги? Жилистые, прямые, катастрофически мужские. Но длинные. В этом, наверное, всё дело. Если на них натянуть колготки в сетку — на одной пьянке студенческой мы как-то примеряли их друг на друга, в итоге они лопнули на чьей-то заднице, — самое то. Нет, не то, вообще, совсем не то. Не хочу. Я вдавливаю лоб в стекло и жмурюсь, стараясь размыть только что прочитанное. Не выходит, только становится чётче. И вспоминаю нашу первую встречу.

***

Говорю, ты был охуенно красив. Имя-то я твоё узнал тут же, когда ты поднялся и подал руку, сжимая неожиданно тёплой и гладкой ладонью мою сухую и шершавую. Первые десять минут разговора идут нескладно, как сдавленная судорогой мышца — я без понятия, зачем ты подкидывал мне цветы, а вот ты был чрезмерно уверен в своих силах обольщения. Но я не велся, думая, что ты, возможно, совсем не по этим самым делам. Думая, додумывая, гадая и разгадывая. А через одиннадцать мы уцепились за имя какого-то комика, который сейчас салютировал по местным телевизорам, и это сдвинуло нас с мёртвой точки. Ты смеялся, по-звериному запрокидываю голову и привздыхая в самом конце, а я старался не особо скусывать заусенцы от нервов. Потом уже просто старался не капать выступающей кровью, прижимая салфетку. Ты был как из другого мира, в этом кафетерии среднего звена со мной, средним звеном в пищевой цепочке. Блистал чистым рядом бледных зубов, отпивал вино большими глотками, смотрел с прищуром, как это обычно делают мужчины за сорок. Тебе и было за сорок. Но этим ты и отличался от труппных мальчиков, с которыми я работал. Ровно через один бокал я решил, что это не последняя встреча. А ты, вероятно, предопределил это ещё на фазе дарения цветов. Тогда мы расцеловались в щёки, как церковники. И, боже мой, как это было хорошо.