Расчеловеченный

как как понять хоть что-то в себе как увидеть хоть что-то другое (Гр. Полухутенко)

В темноте твои руки и спина кажутся девственно чистыми, без татуировок и тёмных волосков на загривке. Я аккуратно касаюсь, пытаясь согреть этот огромный отрывок глины, но она плотная, шершавая, давно обожжённая и прожжённая. Ты спишь крепко, лишь иногда поскрипываешь зубами во сне, но я слышал о такой форме лунатизма — твои зубы пока выглядят очень даже прилично, не сточил до критической точки. Потому что ты мало спишь? Трахаешь кого-то, но только не меня? Или ты неплатоническая особь? Интересно, бруксизм — это нервное или ты просто ёбнутый? Пролежав так ещё пару минут, я убрался с кровати, скрипнул двумя половицами и закрылся в ванной. Из зеркала на меня таращилась лохматая тварь с плоской и выпирающей грудной клеткой, иглами бедренных костей и тугим животом. Ощупав последнее, сжимая и разжимая кожу между костяшками, вдавливая её глубже во внутренности, чувствуя автоматическую тошноту, я кашлянул. Пальцы скрутились в кулаки, надавливая теперь ещё усерднее, внутрь, глубже, сильнее, ещё глубже. Повернувшись боком, посмотрел на перемолотое раскрасневшееся марево и улётный срез сразу после рёбер. Недостаточно улётный. К горлу критично близко подкатила кислота, уже обжигая трахею выше и выше. Нет. Сегодня не нужно, нечем. Иди спать, малыш.

***

*** Спустя пять часов неравномерного сна я снова стою перед этим же зеркалом, только теперь за правым плечом глыбой возвышаешься ты, чистя зубы и нещадно капая пеной себе на живот. Красивый живот. Но ты не смотришь на свою моторику в отражении, ты снова пялишься на меня, на то, что ниже ключиц. Я наклоняюсь над раковиной, кладу локти на край и пытаюсь поймать твои глаза в запотевшем отражении, начиная тоже потеть от нервяка. Ну. Ну давай же. — Что давать? Ты везде берёшь за просмотр? Снова вслух. Я привык мало разговаривать в жизни, а тут такое поле для вопросов, а они не летят в пустоту. Зверски неудобно. — Зачем смотреть вот так и ничего не делать? Или ты снова думаешь о том, как мне пошли бы сиськи? Сильнее опираюсь на фаянс и прогибаюсь в пояснице, из-за чего полотенце мокрой мишурой стекает по икрам. Я не источаю сексуальности, только прямой вопрос телом. По твоему лицу идёт секундная нечитаемая рябь, ну либо у меня дрожат глазные яблоки, пока я всматриваюсь в зеркало. Но ты, сука, ухмыляешься, беззаботно пожимая плечами, и тянешь щётку обратно в рот. Под влажный скрежет щетинок об эмаль у меня надсадно чешется где-то в мозгу, а потом резко лопается простой мыслью. — Погоди. Я понял. Понял-понял-понял. Некрасиво перхаю себе под нос и так же уродливо улыбаюсь. Щерясь, продолжаю смотреть на то, как ты энергично сплёвываешь и утираешься, не обращая уже на меня никакого внимания. — У тебя не встаёт на мужиков, да? А, Исаак? Ты замираешь с поднятой рукой, в которой сжимаешь поблёскивающий алюминием флакон дезодоранта. Второй локоть угрожающе качается в опасной близости от моего виска — ванная узкая, особо не развернуться. — И ты так комплексуешь, мудила, что хочешь переделать меня в тёлку, а иначе член не поднимешь? А?! Последнюю букву выхаркиваю вопросительно, когда ты хватаешь меня за волосы на затылке и рывком пихаешь вперёд. Успеваю выставить перед собой скрещенные руки, защищаясь, зеркало надсадно хрустит под ладонями, в лицо брызгает скол, и давление на голову тут же пропадает. Разворачиваюсь, не опуская креста перед носом, смаргиваю и вижу сквозь пальцы, как тебя шало ведёт вбок. И меня, блядь, тоже. Кап. Кап-кап. Кровь из пальца мягко лизнула запястье и укатилась ниже. А я за ней. Расслабляю ноги и скатываюсь вниз на плитку, развожу колени до звона в связках и мёртвой хваткой цепляюсь за резинку твоих трусов, оттягивая и явно болезненно выдирая волоски на бёдрах. Переступить и отступить ты не можешь, хватаешься за крючок на стене, тот гнётся и трещит, шаришь пальцами дальше, цепляешься уже за дверной проём и почти повисаешь, если бы не рост. Свободной рукой замираешь прямо над моей поднятой вверх рожей. Я облизываю нижнюю губу, втягиваю туда-сюда щёки, словно разминаясь для минета и, стянув бельё ниже твоих яиц, громыхаю: — Ёбаный импотент. Удар по шее прямо по жиле — неприятно и звонко. Дин-дон, башка мотнулась из стороны в сторону, хрустнул аккомпанементом позвонок. А ты даже не вполсилы бьешь. Нет, действительно: ты просто хочешь, чтобы я отцепился. А я держу, я очень цепкая тварь. Ты успел это заметить? — Отпусти, Артюр. Быстро. И ты начинаешь натурально пятиться. Пятишься от голого мальчишки, сидящего враскоряку на мокром полу, когда в тебе самом веса в два раза больше. Рука на косяке подтягивает тебя, ты выпутываешь одну ногу и лягаешь меня, попадая в грудь и на секунду выбивая оттуда воздух. Резко подаёшься назад, выпихивая себя наружу, в ещё тёмный утренний коридор, исчезая в этой мути. И заодно хлопаешь по выключателю, чтобы и я в эту тьму окунулся, и… — Позвони, как освободишься! — ору я в ответ на склизко тихий звук захлопывающейся двери. Когда ты успел одеться, вообще? Или ты нырнул на лестничную клетку в белье? — И стояк прикрой! Ситуация была такая смешная, что захотелось тут же написать Еве и рассказать. Но я только сгибаюсь пополам, утыкаюсь лбом в кафель и затихаю. Или не смешно это было? Я не понимаю.

***

Вечером, после летучки и максимально затянутой репетиции, потому что один из главных повредился на прыжке, я вернулся домой и, ссыпавшись на кресло, задумчиво уставился в телефон. На нём мигала ветка сообщений от Евы: она приглашала на благотворительную ярмарку, где она сладостно закупится вязаным дерьмом, а я подержу её пакеты. Об утренней ситуации ничто не напоминало: никаких сообщений от тебя, никаких мокрых следов в ванной. Всё высохло. Моё сознание тоже покрылось сухой и чёрствой коркой, но пока не трескалось, будто ожидая от меня ещё приколов. Ты ушёл из моей квартиры вчистую, оставил только немытую кружку из-под кофе и зубную щётку. За это я и зацепился, глянув на наручные часы и прикинув, что в одиннадцать вечера ты либо спишь, либо с кем-то спишь. Гудки зацедили и зашептали на ухо, что это не самая лучшая идея, я же начиню насвистывать мотив новой постановки. Ты отзываешься неохотно, но ровно: — Что ты хочешь? Я работаю. И я тут же затыкаюсь, задумавшись на полном серьёзе и покусывая заусенец на указательном. Знал бы я, чего хочу. — Ну? Я жду, француз. Это явно в отместку за то, что я упорно весь вечер и утро звал тебя по имени, зуб даю. — А я жду извинений, — шелещу тебе в ответ. На самом деле это было враньё, я вообще не ожидал, что ты в принципе трубку поднимешь, не то что слова из себя выкинешь. У тебя во лбу горела ядрёная звезда гордыни, а в глазах плескалась готовность напасть на каждого, кто попытается уязвить. Так что фраза была брошена просто так, чтобы заполнить шипящий эфир. — Погорячился, я не должен был хватать тебя. Молчание. Звезда явно больно уколола, прямо извиняться либо не умеешь, либо не хочешь. — Зато оба посмеялись. — Очень смешно. — Ну… — Усаживаюсь поудобнее, закидывая одну ногу на подлокотник и болтая ею. — Кто-то ещё разве тебе это в лицо говорил? — Нет. — Видишь, а тут я так удобно подвернулся и готов проработать твои психологические травмы. Хочешь? — Пошёл на хуй. — Только на твой, но чуть позже. — Сука! — Как и ты. Ты свою щётку забыл у меня, кстати. Приходи, зубы почистим вместе.