Расчеловеченный

— Брось его. Ева зачерпнула коротким красным ногтем лист салата с края тарелки и отправила в рот, а затем снова продекларировала то же самое. Я пригубил кофе, перед тем как ответить. — Ты снова категоричничаешь. — Вовсе нет. — Ну вот опять. — Так я, что ли, виновата, что ты западаешь на каких-то мудаков?   Она растянула губы в стороны, то ли гримасничая, то ли просто поджимая их. Черты лица у неё крупные, их сожми-растяни — общего вида не испортишь. — Клейтон не мудак, мы просто пока не нашлись. — В чём? Или где? — Во всём. В общении, в сексе. То, что мы так и не переспали, — ничего не значит. Она вздохнула так глубоко, словно у неё больше никогда не будет такой возможности, и сощурилась, постучав пальцем себе по месту, где под волосами скрывался висок. И очень вряд ли она сидела и размышляла о моей половой жизни, о её отсутствии и присутствии возле меня подозрительного мудака. Я не умел считывать с её лица эмоции, всегда останавливался или на громадных закрученных ресницах, или на выдающемся орлином носе. Охренительно красивом, я клянусь, присмотритесь к нему как-нибудь! — Тебя не смущает, что ты даже его имени не знаешь? Всё ещё смотрю в центр её лица, мысли шатаются и не собираются. — В смысле? — В прямом, Арти. Клейтон — это, вообще-то, фамилия. Пару лет назад со мной по соседству жил Майкл Клейтон, сейчас на занятиях девица с такой же. Ты что о нём знаешь? Я черпнул губой горячее и ощерился, отставляя чашку. Обожгло, но не до мясного слоя под кожей. — О его работе, о гостиничном бизнесе, о том, как он дом обставляет всяким антиквариатом. Что жрать любит. Что у него жена была. Или есть, я не понял. Перечисляя, я всё замедлял и замедлял темп, силясь вспомнить что-нибудь ещё. Ещё, ну пожалуйста, что за позорище, не может такого быть. — Я… — Ты хоть документы у него спроси. Лет ему сколько? — Не знаю. На вид около сорока пяти. — Это всё грустно и невкусно. Найди, — она легонько ткнула указательным мне между глаз, — его паспорт, слышишь? Хоть в инете пробьёшь. — На сайте любителей трансов. — Что? — Ничего. — И бросить его потом не забудь. Снега за окном нет, только ошмётки чуть подмёрзшей воды. Никакого ощущения подступающего — к горлу — праздника. — Ты на Рождество с ним будешь, я так понимаю? — Мы не говорили об этом. Да и вряд ли. — Я поджимаю ногу и опираюсь на неё локтем, изображая складной нож. Мы у неё дома, можно не корячить осанку. — Так всё вот настолько неясно… Тогда к родителям? — Ага, оба с тобой воссоединимся с семьями в этот светлый праздник. Хмыкнули в унисон.

***

Ева всегда была такой, с самой нашей первой встречи на серии лекций по истории танца. Оно и сейчас-то звучит по-идиотски, а тогда, сидя на пластиковом стуле в душном зале, я ощущал себя полнейшим тупиком эволюции, отдавшим за это бабки. Манерный старик презентовал расплывчатые пиксельные картинки, вокруг все вычурно-аккуратно зевали, будто речь шла о происхождении королевы, а я впёрся глазами наискосок, где сидела черноволосая девушка с восторженным лицом. Мы переглянулись, она вернула голову на исходную и до конца лекции оставалась неподвижной. Уже на улице, где столпились посеревшие от духоты слушатели, она сама подошла ко мне. И клянусь, я не помню, как и о чём мы заговорили; наверное, я пошутил о школьности материала или о бабских очках лектора, а она явно запротестовала и попыталась доказать, что любые знания важны, и тем не менее. Продолжили мы в Гайд-парке с тарами кофе, смешанного с ликёром. Пьяно смеясь друг другу в плечи, мы решили, что танцовщица трайбла и танцор балета — самый нелепый тандем, который только может случиться. Но он случился, растянулся и оформился в дружбу с бенефитом в моём лице, так как её студия не располагала профессиональными танцорами. А тут я появился. С мастер-классов, которые она иногда проводила на своей площадке, я ничего не получал, да и не взял бы, к тому же было прикольно обряжаться в покоцанные и на вид обветшалые тряпки и бусы. Этого не требовалось, но я всегда цеплял на себя всё, что попадалось под руку. Я любил свое дело, но и помогать ей мне было приятно. А трайбл, если что, я танцевать вообще не умею, просто имитирую. Старательно.

***

Позавчера я подрабатывал у тебя клатчем, мы разъехались молча, а сейчас ты стоишь на ступеньках возле моего дома. Даже не в машине, а просто. Стоишь. Запомнил адрес, надо же. — Ты давно тут? — Выдыхаю склизкий пар перед собой и на секунду теряю тебя из виду. — Пара сигарет. Пустяки. Я щурюсь, выискивая в твоём лице пару ответов на пару вопросов, которые у меня накопились. Извинений я не жду, мы с тобой не на той глубине. Вот когда с аквалангами погрузимся, то можно и предъявить. А я плавать не умею, ты знаешь это? — Не очень получилось там, на банкете. Я не хотел тебя обидеть, Артюр. Или, там, принизить твои достижения. — Но просто это твои товарищи по успеху и ты должен держать лицо? — Нет, я просто напился. — А. Понятное дело, что ответ ускользающий, ясно, что в тебе тогда не алкоголь говорил, это я уже в голове успел сложить. — Ты можешь не извиняться, я же просто тебя сопровождал и светил рожей. — Лицом. — Светил лицом. — Красивым лицом. Ну вот опять. Опять-снова-в-который-раз. Всего разочек ещё поведусь, ведь можно? — Но ты же понимаешь, что к просто сопровождающему я не приехал бы под закрытую дверь и не ждал бы, правильно? Я киваю, обхожу тебя по дуге и сближаюсь со своей дверью, позвякивая ключом в кармане. — Можно к тебе подняться? Первый раз слышу от тебя такой осторожный тон, или я просто надумываю себе причину, чтобы запустить тебя на свою территорию. Оборачиваюсь через плечо, вижу уже, что ты подошёл ближе и не собираешься отступать обратно в тень, в город и подальше. — Только если скажешь, как тебя зовут. Ты смаргиваешь налипшую каплю, затем утираешь веко пальцем и продолжаешь таращиться, понимая по моему взгляду, что я не игру во флирт устроил. — Исаак. Тогда понятно, и мне не показалось, что вы с Евой очень уловимо похожи на лица. Из нас троих выходят хреновые этнические англичане, мы не выдерживаем никакой внешней конкуренции. Ключ скрипнул в скважине, я пропихиваю его глубже и улыбаюсь себе в шарф. Разворачиваюсь и почти влипаю лопаткой в дверной звонок — он всё равно не работает. — Хочешь, я буду твоим Иаковом? — Вот поэтому я обычно по фамилии. — Но ведь оно красивое. Исаак… — быстро складываю языком на зубах и повторяю уже медленнее: — Исаак. — Тогда ты будешь моим французом. Твоя рука холодная — ты точно не две сигареты тут стоял. Она морозит мне щёку, потом ухо, и заплетается в туго стянутых хвостом волосах. И ты целуешь меня. Глубоко, жадно и совсем не по-библейски. Дверь позади меня со скрипом подаётся под твоей второй свободной ладонью. И сердце мое тоже скрипит.