Олицетворение грусти

Не секрет был для всех с кем, и как жил Есенин. Возможно содомия и присутствовала в их жизни, но газеты приписывали такие поступки, что сам поэт не мог никак их прокомментировать. — Сереженька, сегодня на обед похлебка с овощами. -Клюев ёб твою мать, сколько раз мне просить тебя не называть меня так, да и я сейчас занят. Николай выглянул из проема, грустно посмотрел на своего соратника и быстро удалился из комнаты. Он знал, что Сергей в последнее время не доедает. Он видел, как его друг с каждым разом был все худее и худее. Ушивать одежду ночью приходилось именно Клюеву. Он не смог заговорить об этом с Есениным, он понимал, какая реакция будет и, что может последовать позже. Сергей мог вернуться поздно ночью, потрепанным в синяках. Синяки у него были от всего, от сильного нажатия или от удара об стол. Он был неаккуратен, часто тосковал по дому, иногда плакал. Плакал он редко, считал, что никто не должен его слышать и видеть в такие моменты. Ему казалось, что он саморазрушается. Тяжело живется, тяжело, но куда деваться, аренда стоит дорого, особенно для только приезжего Сергея. Комнату ему выделили хорошую, просторную, но какую-то пустую. Одно окно, одна кровать и маленький столик. Но, что есть, то есть. Сегодня по планам у Есенина было выступление в кабаке и маленькая попойка позже. Его можно назвать юношей миловидной внешности, простой и улыбчивый, но голод дает о себе знать, скулы начали виднеться уже через месяц после житья с соседом. Невысокого роста, ходил в костюмах и иногда с тростью. Краткое описание его было такое: маленького роста, нежный и деликатный, с великолепными золотистыми волосами, он был создан для полотен художника. Нельзя назвать Есенина однолюбом, но и альфонсом он не был. Он знал, что платить Клюеву придется и с большей вероятностью собой. Николай был похож на верного пса, кто ж знал, что он там привяжется, полюбит молодого человека. Усы у Клюева были еще те пропуском в трусики.Есенин умел любить и он любил. Нельзя сказать, что расставания было не из-за него. Он изменял, он уходил, но никогда не поднимал руку. Возможно, когда он писал это, ему казалось что все такое сумбурное, непонятное, но позже все должно встать на свои места. Он не любил пользоваться чужими вещами, особенно мылом. Оно было чем-то неприкасаемым, личным. У каждого человека, у каждой личности свой аромат, своя душа. Можно вспомнить момент, когда Клюев заходил к нему в ванную, просил не умирать, просил жить хотя бы ради него. Что там ради него, Сергей не мог себя представить с кем-то, а тут жить ради кого-то. У него всегда была одна пара чашек, тарелок и столовых приборов. Он будто ждал кого-то, кто не придет, кто не явится сюда. Со временем письменный стол стал похож на стол творческого человека. Разбрызганные чернила, много помятой бумаги и стопка новой. Рядом валялись краски и картины его друга. Друг, он не хотел бы так называть Клюева, но и не хотел, бы объяснять другим, что их связывает. В тот вечер он знал какие стихи идет читать в кабак, возможно придет снова побитым, а может и убьют. Ему было не жалко себя, стихи-искусство, его искусство, его душа. Он уже отдавал себя, но сбежал как трус. Кабак находился за поворотом, Клюев все оплатит, Клюев заберет его. Он не любил его и не хотел давать надежду, но он так хотел тепла. Николай был очень теплым, зимой мог выйти в одном пальто с шарфиком. Сергей любил прижиматься ночью к телу друга, обнимать его, уткнувшись носом в шею. Нередко брал его за руку, когда страшно. Но они не спали никогда вместе, были моменты когда они могли пересечь черту. Целовались, долго, влажно. Сергей любил садиться сверху, на эрекционный член Клюева, тереться об него бедрами и тихо, очень тихо постанывать в губы. Так он платил за день, за неделю и даже месяц своего пребывания тут. Вечер должен был быть веселым для Сергея, сегодня мог прийти тот, кого он так ждал, тот который дал ему надежду и ее же разбил. Костюм который сегодня снова перешит для него, сидел просто идеально. Побрился, надушился и пошел покорять заведение. Клюев всунул ему в карман пятьдесят рублей. Смок стоял по всему заведению, приглушенный свет и пьяные люди. Ни одной женщины, кто-то бы подумал, что это гей-бар или что-то в этом роде. Заказав кувшин пива и закусок, Есенин присел за стол. Ему было неловко начать читать стихи. Долго собирался с мыслями, пытался связать слова, думал, что сможет. Начал прерывисто дышать, взгляд расфокусировался, голова начала гудеть. Мигрень уже давала корни. Ноющая боль. Есенин выбежал на улицу, завернул за поворот. Оперся об стену, схватился за горло и пытался нормализовать дыхание. Закрыл глаза и сполз на землю. Он не знает сколько так просидел, но увы давным-давно наступила ночь. Чувствует как кто-то подходит к нему, тушит сигарету об стену и нагибается. Запах был знаком, но не настолько, чтобы понять кто это. Большие руки обхватывают его тело, он понимал, они были горячими, очень горячими. Странно, что в такую погоду и через перчатки он смог почувствовать такое. Наклонив голову в бок, Есенин улыбнулся. Его прижали к большому, можно сказать громадному телу. Сергей еле еле дотягивался руками до головы, но смог закинуть свои руки на его плечи и прижаться носом к шее. Он любил так делать. Прижаться не только носом, но и всем телом, он хотел, чтобы его обнимали до синяков, до гематом. Его шея начала греться, ее покрывали поцелуями, нежными и слегка влажными. -Как я вижу ты меня не забыл. Еле добравшись до квартиры Маяковского, полные страсти молодые люди оставили на улице часть своей одежды. Квартира его, была обставленная старой, но очень дорогой мебелью. Кровать стояла напротив к окну, что утром давало неописуемый будильник. Оставив пальто на улице, ни них оставался только костюм. Маяковский решил порвать новую рубашку Есенина, оголив у того грудь. Его соски стояли от холода, они были нежно-розового оттенка. Маяковский любил ласкать грудь Есенина. Дверной проем не лучшее место для секса, взяв Сергея на себя, лаская руками его голень, а ртом его соски Маяковский не спеша пошел к кровати. Опрокинув туда Есенина и раздвинув ему ноги, он улегся между ними, потирая свою промежность об его. Это был легкий петтинг приближающий их к сексу. Имитируя толчки через одежду Есенин немного скривился, ему терло и терло приятно. Он хотел побыстрее избавиться от одежды и приступить к делу. Взяв папиросу в руки, он курил только Герцеговину Флор, сделав пору затяжек, он потушил ее об грудь Сергея. Он делал так не в первые, он хотел оставить свой след в жизни поэта. Выстраивал свои инициалы, и это только сильнее возбуждало Есенина. Она была вся в ожогах и красная. Сергей не переодевался перед Клюевым, не мог и не хотел. Подумав об этом, Есенин лежал уже без штанов. Его член находился во рту у Маяковского. Пока тот лизал его головку двигая языком вправо и влево, Сергей не мог уже мыслить трезво. Он хотел побыстрее кончить тому в рот и преступить к растягиванию себя. Это делал или он сам, или этот человек, который сейчас сосет его член. Не мог не отметить, что от больших и аккуратных пальцев Маяковского было намного приятнее. В конце таких растягиваний Есенин уже сам насаживался на пальцы и полностью хотел, чтобы вместо них был член. Кончив Владимиру в рот, тот выплюнул себе на руку и поднес к очку руку полную спермы. Нажимая на кольцо вокруг ануса, он вдавливал сперму внутри. Оно было тугое и не хотела принимать в себя инородную жидкость. Добавляю один за одним, остановился. В нем было уже три пальца которые смогли растянуть его. Сперма немного под вытекала из него. Маяковский задумался, а когда пошло у них в привычку вот это. Родители Маяковского любили музыку и танцы. Они были дворянами, но семейство было крайне бедно и не в состоянии доставить хорошего пропитания и потому не имело средств вносить плату за гимназию. Хоть Есенин никогда не видел, как танцует Маяковский, но он был уверен, что тот прекрасно танцует. Но одно он знал точно, он прекрасно рисует. Маяковский рисовал портреты писателей в детстве, делал иллюстрации к книгам. Но страсть к рисованию приобрела политическую окраску. Рисовал он много, любил рисовать карикатуры. Есенину он всегда говорил: -Меня тянет больше к живописи. Посмотришь на мои рисунки? Сам Маяковский всегда подчеркивал обыденность своего появления на свет. Он не считал это чем-то восторженным. Поэтому никогда не праздновал его так как Есенин.  Учился в той же гимназии, что и его отец. В гимназии Маяковским завладели две страсти: искусство и революция. Насчет революции. Его учительница в это время увлекалась революционными идеями и постоянно читала нелегальную литературу. Его сестра, которая была старше его на три года, Оля, примкнула к одному из революционных кружков, ходила вместе с Володей. Что и довело Маяковского до тюрьмы. Так вот к чему мы это. Познакомились они еще в юности, когда Есенин случайно встретил его из тюрьмы. Маяковский провел там от силы два года. Они не здоровались и не общались тогда, просто столкнулись, но кто же знал, что спустя столько лет этот человек будет приносить его пьяного домой. Также Маяковский был педантичен. Когда умер его отец он мужественно перенес смерть отца, но пережил ее глубоко. Он стал мнительным и боялся порезов. Он не мог терпеть квартиру Есенина. Хоть он и жил с Клюевым, вроде бы два человека, а чистоты ноль. Маяковский ненавидел цифру сто три, она преследовала его везде. От вешалок в гардеробной и, от номера его камеры в тюрьме. Квартира у Есенина тоже была сто третей. Он просил его переехать к нему, слезно умолял не жить с этим Николаем. Они не возлюбили друг друга. Облизнув свои пальцы, он снял с себя штаны и приспустил трусы. Оголив свой член, он приставил его к Есенину. -Сейчас, я войду, если будет больно можешь меня царапать. – Засунув одну третью, Есенин зашипел и потянулся к шее. Он хотел вдохнуть аромат секса, исходящего от Маяковского. Когда его член полностью оказался в нем, сперма уже была на покрывале, то ли Сергей кончил, то ли это уже его. Держась крепко за шею Владимира, Есенин тихо вздыхал ему в ухо, чем только сильнее возбуждал. Двигаясь непрерывными толчками, то как любил Сергей, жестко и без продыху, Владимир сильнее брал Есенина.