crush crush crush

Звонок в дверь квартиры поздним вечером заставляет Юто буквально подскочить с кровати. У него ни единой мысли, кто бы это мог быть, особенно с учётом, что он уже успел влезть в пижаму и нырнуть под одеяло с учебником корейского, который камнем висел на его совести весь день. Идея сделать вид, что никого нет дома, мельком проскальзывает в сознании, но настойчивый стук тупо сложно игнорировать. Поэтому он собирает в кулак остатки смелости, которой отродясь не было, и идёт открывать. – Чон Усок, – озадаченное выражение на лице сменяется радостной улыбкой, – эй, почему не предупредил, что зайдёшь? – Юто-я, – двухметровое растрёпанное существо в чёрной кожанке вваливается в прихожую прямиком на удивлённого японца, – мне так одиноко, Юто, ты не представляешь. – Какого хрена ты так напился? – тихо возмущается тот, подхватывая едва сознательное тело. Он невольно морщится – Усок весь промокший от бушующего за окнами ливня, да и пахнет от него весьма... однозначно. Удивительно, что вспомнил дорогу до чужого дома, где и был-то всего пару раз с их общими друзьями. Усок снова зовёт его по имени, улыбается запредельно красиво и пьяно, пока с него пытаются стащить мокрые кроссы, и снова виснет на чужих крепких руках, еле волоча ноги за собой. Юто скидывает его безвольную тушку на чистейшую постель, понемногу отходя от шока (они что, настолько близки, чтобы вот так бесцеремонно заявиться в гости? хотелось бы, но что-то блять не верится). – Отдохни здесь немного, тебе нужно прийти в себя, – предлагает так, словно у него есть выбор, – хочешь переодеться? – Давай, – еле связно мычит Усок, продолжая глупо улыбаться. Он уже успел намертво прилипнуть к кровати и забавно щурится из-под цыплячье-жёлтой чёлки, наблюдая неловкие метания друга по комнате. – Вот, – Юто садится рядом и кладёт перед ним одну из своих самых больших футболок и домашние шорты (попробуй найди штаны на эти длиннющие ноги, слишком сложный квест), – пойду пока чайник поставлю, – он порывается встать, но Усок хватает его за руку своей ледяной лапищей и притягивает опасно близко. – Куда ты, я же сказал, что мне грустно и одиноко, – ноет Усок, и в голове Юто невольно проскальзывает сравнение с маленьким взъерошенным птенцом. Хотя какой он нахуй маленький и милый, хёнов только так через плечо перекидывает. А ещё, на минутку, они лежат почти нос к носу, и Усок под курткой охренительно горячий на контрасте с посиневшими от холода руками. – Не уходи, полежи со мной вот так немного. Юто подчиняется, потому что банально не может выбраться из пьяной медвежьей хватки, с которой его сгребают в охапку. Усок ещё что-то мурлычет себе под нос о жестокости любви и ужасных страданиях, пряча лицо в изгибе чужой шеи. Юто едва осмеливается дышать: вот хитрец, отлично знает же и о его ориентации, а, может, и о том нежном и трепетном, что вызывает в Юто одним своим присутствием в их компании. И если попытается воспользоваться этим знанием – он даже отказать не сможет, наверное. – Скажи мне, как это понимать? – низкий, но очень мягкий голос Юто слегка возвращает вцепившегося в него Усока к реальности. – Ты сегодня спишь со мной, – с потрясающей наглостью сообщает он и, уловив панику в глазах напротив, миролюбиво поясняет, – можем просто за руки подержаться. Просто, блять, за руки, ага, конечно, нахуй. У Юто от этой запредельной близости к чужому телу внутри чёртовы блядские фейерверки взрываются, а Усоку очевидно очень плохо и физически необходимо обниматься, но лучше бы он для этих целей подушку выбрал, честное слово. У Юто их целая куча, есть даже несчастная икеевская акула. – По-моему, ты охуел, – вздыхает хозяин кровати, отворачиваясь, чтобы скрыть смятение. Да его как открытую книгу читать можно, куда уж там. – По-моему тоже, – Усок пьяно смеётся, – но, Юто-я, знал бы ты, как это тяжело, – что именно, остаётся только догадываться, потому что он не договаривает и упрямо сопит в коротко стриженный затылок. Дождавшись, пока он, по всем разумным соображениям, вырубится, японец выскальзывает из обвивших его конечностей и сбегает из комнаты. Он, вообще-то, не курит, но тут бы не помешало. Или хотя бы чаю выпить, потому что мутит страшно, как будто сам набухался за компанию. Только вот, Усок, как оказывается, не спит и является на кухню через пару десятков минут уже более менее трезвый и переодетый – острые локти выглядывают из-под длинных рукавов футболки, а шорты на нём кажутся короткими из-за возмутительно огромных ног. – Извини за всё это, – он забирается на табурет с ногами, устраивает подбородок на колене и смотрит так, что у Юто ёкает в груди. Слишком тепло, нельзя так на людей смотреть. – Что-то произошло? – решает всё-таки спросить Юто. Он слабо верит, что Усоку больше не к кому пойти, хотя чёрт его знает. Повисшую тишину очень нелепо оглашает бурчание чужого желудка. – Есть будешь? Усок кажется смущённым. Юто спиной чувствует его внимательный взгляд, пока разогревает оставшийся с обеда рис и достает карри из пакетика – для ночного перекуса тяжеловато, но после алкоголя – самое то. Давить на гостя он не чувствует ни смысла, ни желания. Усок из тех, кто первым всё разболтает, значит, сам не может собраться с мыслями, ещё и в слова их сложить. – Мне кажется, я начал понимать, почему Джинхо-хён страдает бессонницей и ненавидит много думать, – произносит Усок невпопад уже с набитым ртом. Еда немного подбадривает его, но слова даются тяжело и выходят странно горькими, – он не просто взрослеть ненавидит, а терять с каждым годом всё больше. Иногда, – он колеблется, – когда кто-то признается мне, ну знаешь, я уже представляю, как этот человек меня бросит. Почему-то улыбающееся лицо Усока кажется Юто ужасно печальным. – Я бы никогда, – он чувствует себя идиотом, потому что знает о чужой личной жизни чисто по паре фраз, и не имеет права делать выводы от слова "совсем". Как бы ни хотелось. Тишина звучит оглушающе громко, Усок смотрит на него странно и долго, нерешительно поджав губы. Он боится, что если ничего не сделает, то момент так и пройдёт, однако не может и пальцем пошевелить. – Можем забыть об этом, – Юто треплет его по распушившимся от дождя светлым прядям, и Усок понимает, что сейчас задохнётся от подступающих к горлу слёз. Какого хуя, простите, его тайный краш такой добрый и хороший, кто разрешил? – Не можем, – его только и хватает на то, чтоб проворчать и отвернуться. Если говорить откровенно, Юто переживает, что дело в этой дождливой ночи и подавленном состоянии Усока, а на утро всё рассеется без следа. Но Усок прилипает к нему намертво, как огромная коала к дереву, требует объятий каждую минуту, и когда Юто в секундном порыве мажет губами по его виску, делает совсем огромные и жалобные глаза. – У нас даже первого свидания не было, на что ты намекаешь? – хмыкает Юто, придавленный к кровати. Ему не сбежать, хотя и хочется не особо. – Первая ночь сойдёт? – если Усок хочет выглядеть опасным соблазнителем, то получается у него по-дурацки нелепо, но даже этого Юто хватает, в принципе. Он неразборчиво возражает, что "договаривались вообще-то только за руки подержаться", но не особо убедительно, потому что Усок лежит прямо на нём и превосходно ощущает, что одними руками здесь не обойдётся. Можно, конечно, но у него есть идеи поинтереснее.